Учительница первая моя – Александра Фёдоровна, запомнилась добротой и спокойствием. И все четыре года я учился без троек, и маму редко вызывали в школу для разбирательства моих проступков. Один, условно, проступок запомнился. Идя в сентябре в школу, я увидел за оградой созревший стручковый горький перец. Он «полыхал» на солнце, как огонь. Я дотянулся к нему через ограду и сорвал – скорее как произведение природного искусства. Придя в школу, я показал перец соученику. Он подержал его и вернул назад, а потом потёр глаз. Кончилось моё безобидное приобщение к «искусству» рёвом моего одноклассника и вызовом в школу моей мамы.
Александра Фёдоровна почему-то жила одна в маленькой комнате при школе, вход в которую был с дальнего торца школы. Я однажды был у неё в комнате, не помню, по какой причине. А сам этот факт запомнился. Школа наша находилась далеко от центра города и в «частном секторе». Укомплектовать её преподавателями высокого уровня - дело сложное. Большинство учителей, работавших в школе, жили в наших посёлках или в соседних участках соцгорода Левого берега. Вот Александру Фёдоровну уговорили работать, выделив комнату.
Все, вполне объективные причины комплектования преподавательского состава определили и уровень преподавания. Школьную программу мы, конечно, прошли полностью, но знания, которые я получил, не допускали и мысли, что я могу поступить в ВУЗ. Справедливости ради, хочу отметить, что прилежные ученики смогли поступить в московские вузы. Из моего класса поступили Лёня Пофралиди и Клава Елисеева.
В школу я ходил без внутреннего протеста (в отличие от пребывания в садике). Нравилось быть в коллективе ребят. Нравились предметы с наглядной сутью. Например, физика, геометрия. Немного меньше математика. В конце учёбы - астрономия. Интересовали история и география. И совсем не нравились предметы, в которых приходилось многое просто запоминать. Я умудрился окончить школу, совершенно не зная французского языка, даже чтения на нём. Не намного лучше обстояло дело и с грамматикой русского и украинского языков. С литературой отношения были сложнее. Я полностью не прочитал ни одного произведения по программе школы. Хотя читал я много. Родители даже пробовали запрещать чтение. Что-то в программе преподавания и в уровне преподавания отдельных учителей было не так. Сейчас бы пойти учиться в школу…
Однажды со мной и Лёней Орловским произошёл комичный случай. На уроке литературы нам написали на доске темы сочинений. Не помню сейчас точно своего преподавателя русской литературы. Возможно, это была Мария Павловна Балабанова, мама моей соученицы Люды Балабановой. Я с трудом выбрал себе тему попроще, и начались муки творчества, больше похожие на технологический процесс. Что-то в этом процессе я придумал сам, а что-то узнал от других. Школьный учебник, пара книг по теме сочинения и тетрадки по литературе моих хорошо учившихся сестёр. Из всего понемногу и что-то своё, написанное простыми предложениями, и сочинение готово. Лёня попросил посмотреть мою тетрадку с сочинением и попросту переписал его один к одному. Учительница, раздавая тетради с проверенными сочинениями, комментировала большую часть из них. Оценка наших сочинений была краткой: «Прочитала я сочинение Гены Марача и поставила за него четыре. Лёне Орловскому, сочинение которого читалось позже, я поставила двойку. Разбирайтесь сами, кто у кого списал». Думаю, что учительница с большим стажем, профессионал, прекрасно поняла, как мною было написано сочинение, и кто у кого списал. Важна была воспитательная сторона дела.
В противовес современной пропаганде об ущемлении изучения украинского языка в советское время, школ с преподаванием на украинском языке было много, даже на востоке Украины. Родители, предполагавшие дальнейшую учёбу своих детей в вузах, даже переводили их в последних классах в русскоязычные школы. А литературу мы читали совершенно свободно на русском и украинском языках.
Уменьшилось ли количество моих шалостей в школе? Конечно. Но это были именно шалости. Когда маме говорили, что я балованный, она удивлялась, подразумевая, что в нашей очень скромной трудовой жизни нет возможности баловать ребёнка.
Не помню случая, чтобы я когда-то осмысленно сделал плохо ребятам или учителям. И, тем не менее, меня иногда выставляли из класса, и я бродил по коридорам школы, стараясь не попасть на глаза директору или завучу школы. Иногда кого-нибудь из прилежных учениц во время урока отправляли за мамой. Мне до сих пор их жалко. Вместо тёплого класса и интересного урока (по крайней мере, для них) они топали по грязи (если это была осень или весна) 740 метров. И маме идти в школу по той же грязи. Очень долго наш посёлок жил без тротуаров и в распутицу трудно было ходить даже в резиновых сапогах. И только к середине школы местное самоуправление обязало сделать каждого домовладельца возле своего дома тротуар. Вот такие работы мне нравились, и я активно помогал своему отцу, попутно приобретая трудовые навыки.