Потихоньку дошла до лазарета. Здесь тоже вытащили все одеяла, запалили все источники огня. Укутанные в плащи дракониды ежились от холода.
— Доброе утро, — сказала Кьяра Янтарю. — Ночной лекарь куда-то пропал, я заволновалась и решила прийти сюда…
— Доброе, — отозвался драконид, хотя тон у него явно не соглашался с мнением о доброте этого утра. — Я знаю, он пришел несколько часов назад. Сказал, что лорду уже ничего не угрожает, но тот без сознания. Мы хотели сменить его, но тут ударил этот мороз. Жаровни разом потухли. Мы забеспокоились о пациентах, начали их укрывать.
— Было бы хорошо, если бы кто-нибудь присмотрел за Эриданом, — стояла на своем девушка. — Он немного синий и в испарине.
— У него была тяжелая ночь, поэтому испарина, — покачал головой Янтарь, — а синий, наверное, от этого собачьего холода.
— Все-таки зайдите проверить, — сказала напоследок тифлингесса.
Она понимала, что у жрецов и без этого много хлопот, но позаботиться о паладине нужно было в первую очередь. Добежав до шатра, она распорядилась, чтобы денщик сделал горячего питья. Цвет лица эльфа улучшился, синева исчезла.
Бедный, продрогший Лиам принес чайничек с кипятком и немного еды. Перекусив находу, Кьяра вынесла пару кружек укутавшимся гвардейцам. Из-под слоя шкур показалась синяя шевелюра. Арадрив с благодарностью принял согревающее питье. Вид у него был несчастный, даже не было сил шутить. Второй стражник, незнакомый Кьяре, тоже выразил свою благодарность. Налив кружку себе, тифлингесса схоронилась в комнате паладина, где сейчас было теплей всего. Наблюдая за его мерным дыханием, она вновь поймала себя на беспокойстве. Возможно, тому виной было его недавнее мягкое отношением и доверительный тон. Это неуловимо располагало к себе.
Через некоторое время послышались шаги, и в комнату вошла Эрта. Склонившись над эльфом, она недовольно цыкнула языком, после чего звонко ударила по его щеке. Тот распахнул округлые от удивления глаза.
— Я же говорить, ты ночь пережить, — проговорила она. — Как чувствовать?
Эридан попытался что-то сказать, но только беззвучно зашевелил губами.
— Есть вода горячий, что-то пить? — деловито поинтересовалась женщина.
Кьяра принесла еще неостывший чайник, и заклинательница принялась аккуратно поить эльфа, пока тот не начал отфыркиваться. Опустившись на подушку, он посетовал слабым голосом:
— Меня убьешь или ты, или твое лечение. Боль адская. Ночью усилилась. Сейчас… трудно сконцентрироваться из-за нее. Каждое движение отдается в ребра и спину.
— Ничего, — улыбнулась в ответ Эрта. — Боль — хорошо. Боль — живой тело. Надо сила. Будешь есть и отдыхать лишь, никакой дела, или я кутать и вязать тебя как дитя, ты не любить.
От этих слов паладин скривил недовольное лицо, но сил на какое-либо сопротивление у него уже не было. Ночь высосала из него все соки, а двухдневное голодание только усиливало ощущение опустошенности.
— Эй ты, — крикнула женщина Лиаму, обновляющему кипяток в чайнике, — делать каша или суп, живо!
Тон у нее был грозный, командирский, и денщик без вопросов подчинился приказу. Пока он батрачил на кухне, Эрта стерла капельки пота с лица Эридана и проверила, как себя поживает вскрытая рана. Ночь и правда прошла для него тяжело: повязки и рубашка пропитались потом.
Когда денщик вернулся с тарелкой, полной горячей каши, эльф вновь подал голос:
— Ты издеваешься? Я руки поднять не могу.
— А ты не поднимать ничего, — ответила Эрта, набрав полную ложку и остудив своим дыханием.
Эльф дернулся прочь, почувствовал резкую боль во всем теле, вскрикнул и безвольно обмяк. Мучительно, горько, унизительно. Ощутив, как последние силы покинули его, осознав собственную беспомощность, он пожалел вдруг, что ночь не забрала его жизнь. Умереть от ран лучше, чем быть словно малое дитя на попечении женщины.
— Ты не сбежать, ты ловушка, — засмеялась Эрта на его попытку отвернуться, — все равно делать, как я говорить.
Голубые глаза вспыхнули злостью, но эльф подчинился и нехотя начал есть с ложки. Женщина сломала остатки его упрямства. Уязвленная гордость болела пуще открытых ран. Унизительно.
Наблюдая за всем этим с нескрываемым интересом, Кьяра подумала, что подобные обязанности вскоре лягут на ее плечи. Он испытала удовлетворение от того, что кто-то, наконец, смог утихомирить этого упрямца, а насколько это было грубо — не все ли равно? Важен сам результат.