Шейла, Кэти.
Имена приходили, повторялись, колокольчиками звякая в мозгу, как слова, повторяющиеся до тех пор, пока не теряли всякий смысл. Повтори свое имя двести раз и поймешь, что нет у тебя никакого имени. Печали он не ощущал, разве что раздражение: его взяли, использовали, а в конце концов выяснилось, что он — дерьмо собачье. Он вспомнил мальчика, с которым учился в начальной школе: тот встал, чтобы принести клятву верности школе, и у него свалились штаны.
Двигатели гудели и гудели. Минут на сорок пять он задремал. Видения появлялись и исчезали, не затрагивая эмоциональных струн.
А потом возникла последняя картинка, фотоснимок десять на восемь дюймов, выполненный полицейским фотографом, наверное, жевавшим жвачку. Вещественное доказательство С, дамы и господа присяжные. Избитое, изрезанное маленькое тельце в залитой кровью колыбельке. Пятна и потеки на оштукатуренных стенах, сломанная Матушка Гусыня на колесиках, купленная за десятицентовик. Большой сгусток крови на одноглазом, купленном с рук плюшевом медвежонке.
Он проснулся как от удара, подскочил с раззявленным в крике ртом. Воздух с такой силой вырывался из груди, что язык трепыхался в его потоке, словно парус. Все, решительно все в салоне первого класса обрело яркость, четкость, окружало, давило, реалистичностью сравниваясь с картинкой выпуска новостей на экране фри-ви. К примеру, тем эпизодом, когда Лафлина выволакивали из укрытия. Все, все стало очень уж реальным и многоцветным.
Амелия вскрикнула в унисон, сжалась в комочек и таращилась на него широко открытыми, огромными, как блюдца, глазами, пытаясь засунуть в рот кулачок.
Донахью вбежал в салон с автоматом на изготовку. Глаза его обратились в щелочки.
— В чем дело? Что случилось? Маккоун?
— Нет. — Сердце Ричардса чуть не выскакивало из груди, мешая говорить. — Дурной сон. Моя маленькая девочка.
— А. — Взгляд Донахью смягчился в имитации сочувствия. Возможно, он просто не знал, что это такое. Может, всю жизнь только и делал, что бил, бил и бил. Может, ему еще откроется истина. Донахью повернулся, чтобы уйти.
— Донахью?
Штурман посмотрел на него.
— Сильно я тебя напугал, не так ли?
— Да нет. — Донахью двинулся к камбузу.
— Я могу напугать тебя сильнее, — крикнул вдогонку Ричардс. — Могу пригрозить, что вытащу твои носовые фильтры.
Донахью ушел.
Ричардс устало закрыл глаза. Фотография десять на восемь вернулась. Открыл. Закрыл. Никаких фотографий. Подождал, дабы убедиться, что она не вернется (прямо сейчас), открыл глаза, включил фри-ви.
Вспыхнул экран, на нем возникло лицо Киллияна.
…Минус 011, отсчет идет…
— Ричардс. — Киллиян наклонился вперед, не пытаясь скрывать, что с нетерпением ждет ответа.
— Я решил принять ваше предложение.
Киллиян откинулся на спинку кресла, улыбнулся одними глазами.
— Я очень рад.
…Минус 010, отсчет идет…
— Господи… — Ричардс стоял на пороге кабины пилотов.
Холлоуэй обернулся.
— Привет. — Он разговаривал с детройтским диспетчерским центром. Данинджер пил кофе.
На пульты управления ни один из пилотов даже не смотрел. Однако они жили своей жизнью. Бежали цифры, вспыхивали огоньки, поворачивались рычажки. Громадные информационные потоки приходили и уходили… сами по себе.
— А кто же рулит? — изумленно спросил Ричардс.
— Отто, — ответил Данинджер.
— Отто?
— Это наш автопилот. Отто. Понимаешь? Так мы его прозвали. — Данинджер неожиданно улыбнулся. — Рад, что ты теперь в нашей команде, парень. Ты, возможно, этому не поверишь, но некоторые из нас прониклись к тебе.
Ричардс безразлично кивнул.
— Отто и меня удивляет, — нарушил затягивающуюся паузу капитан Холлоуэй. — Хотя я летаю с ним уже двадцать лет. Он абсолютно надежен. Чертовски сложная машина. В сравнении с ним прежние модели выглядят… ну, как ящик из-под апельсинов рядом с антикварным бюро.
— Волноваться не о чем?
— Абсолютно. Вводишь в компьютер ПН, пункт назначения, и Отто берет управление на себя, благо ему помогают наземные радарные установки. Пилоты теперь нужны лишь для того, чтобы поднять и посадить самолет. Ну и на случай чрезвычайной ситуации.
— А что вы можете сделать, если такая ситуация возникнет? — спросил Ричардс.
— Мы можем молиться, — ответил Холлоуэй.
Возможно, он намеревался пошутить, но прозвучала эта фраза так, словно говорил он чистую правду.