Осторожно ступая и выкинув из головы все мысли, он поднялся в спальню.
– Оливия? – шепотом позвал он. Чинно и торжественно, словно в старом фильме с участием Рудольфа Валентино. – Вы не спите?
– Нет, – ответила она. В ее голосе не было и тени сонливости. – Чертовы часы не давали мне спать. Тикали прямо над ухом. Я их отключила.
– Ну и правильно, – сказал он. А что он еще мог сказать? – Мне приснился страшный сон.
Зашуршали откидываемые простыни.
– Залезайте. Прижмитесь ко мне.
– Но…
– Может, хватит болтать, а?
Он послушно улегся рядом. Девушка была абсолютно голая. Они предались любви. Потом уснули.
Утром температура понизилась до десяти градусов. Оливия спросила, получает ли он газеты.
– Когда-то получал, – ответил он. – Кенни Апслингер разносил их по домам. Его семья перебралась в Айову.
Она покачала головой:
– Ну надо же – в Айову. – И включила радио. Передавали прогноз погоды. День ожидался ясный и холодный.
– Яичницу будете?
– Да. Из двух яиц, если можно.
– Можно. Послушайте, я хочу извиниться за вчерашнее поведение…
– Не стоит. Я, между прочим, кончила. Со мной это крайне редко случается. Мне понравилось.
Его невольно охватила мимолетная гордость; возможно, Оливия того и добивалась. Он поджарил яичницу. Из четырех яиц – по два на каждого. Приготовил тосты и кофе. Она выпила три чашки с сахаром и сливками.
– Ну так что же вы собираетесь делать? – спросила она, когда они оба покончили с кофе.
– Отвезти вас на автостраду, – тут же ответил он.
Она досадливо отмахнулась:
– Я не об этом. Как вы дальше жить собираетесь?
Он ухмыльнулся:
– Как-то это у вас серьезно прозвучало.
– Это для вас серьезно, – промолвила она.
– Я еще это не обдумывал, – сказал он. – Видите ли, раньше… – он подчеркнул слово раньше, – прежде чем заварилась вся эта каша, я чувствовал себя как приговоренный к смертной казни. Ничто больше не казалось реальным. Словно я жил в каком-то бесконечном кристальном сне. Но вот этой ночью… Словом, то, что случилось, было абсолютно реальным и осязаемым.
– Я очень рада, – сказала Оливия. При этом она и выглядела обрадованной. – Но что вы дальше делать будете?
– Честное слово, не знаю.
– Как все это грустно, – вздохнула она.
– Честно? – спросил он.
Они снова сидели в машине, направляясь по шоссе номер 7 к Лэнди. На городской окраине были сплошные пробки. Люди спешили на службу. На месте продолжения автострады работа уже кипела вовсю. Дорожные рабочие в желтых защитных шлемах и зеленых резиновых сапогах трудились не переставая, выдыхая облачка пара на морозном воздухе. Один из могучих оранжевых грузовиков разогревался; его мотор пыхтел и фыркал, а иногда покашливал, как миномет, пока наконец не огласил воздух мерным ревом.
– С нашей верхотуры они кажутся детьми, которые копошатся в песочнице, – заметила Оливия.
За городом поток автомобилей стал реже. Деньги – двести долларов – Оливия все-таки взяла; без смущения или неохоты, но и без особого желания. Она осторожно подпорола подкладку куртки, засунула за нее купюры, затем аккуратно зашила подкладку синими нитками, которые нашла в шкатулке со швейными принадлежностями, оставленной Мэри. Она не захотела, чтобы он отвез ее на автовокзал, сказав, что деньги продержатся у нее дольше, если она по-прежнему будет голосовать на дорогах.
– И куда же вы так стремитесь? – спросил он.
– Что? – встрепенулась она, словно выходя из собственных мыслей.
Он улыбнулся:
– Почему именно вы? Почему Лас-Вегас? Вы живете на грани допустимого, как и я. Расскажите о себе хоть немного.
Она пожала плечами:
– Пожалуйста. Мне, правда, рассказывать особенно нечего. Я училась в колледже Нью-Хэмпширского университета, в Дареме. Это под Портсмутом. Год всего проучилась. Жила на одну стипуху. Правда, парень у меня был. С наркотой вот только мы с ним переборщили.