— В кабинет, — ответил он. — Я хочу тебе кое-что показать.
Центральное место в кабинете Тэда занимал огромный дубовый письменный стол. Он не был ни антикварным, ни модерновым, просто очень большим и очень функциональным куском дерева… И стоял, как динозавр, освещаемый тремя яростными плевками трех подвесных светильников. При этом была видна лишь малая часть рабочей поверхности стола. Повсюду на ней были разбросаны рукописи, конверты, книги, корректуры, а на белой стене, за столом, висела открытка с изображением его самого любимого на всем белом свете сооружения: нью-йоркского небоскреба «Утюг». Его невероятная клинообразная форма никогда не переставала восхищать Тэда.
Рядом с пишущей машинкой лежала рукопись его новой книги, «Золотая собака», а на крышке машинки — его каждодневная норма. Шесть страниц. Его средняя, обычная норма… Когда он работал за себя самого. В качестве Старка он, как правило, писал восемь, а иногда и десять.
— Я возился с этим перед тем, как появился Пэнгборн, — сказал он, беря с машинки небольшую стопку страничек и протягивая их ей. — Потом возник звук… чириканье воробьев. Уже во второй раз сегодня, только на этот раз он был гораздо сильнее. Видишь, что написано на верхнем листе?
Она смотрела долго, и ему были видны лишь ее волосы и макушка. Когда она обернулась и взглянула на него, вся краска сошла с ее лица. Губы были плотно сжаты в узкую серую полоску.
— То же самое, — прошептала она. — Точно то же самое. Ох, Тэд, что же это такое? Что…
Она покачнулась, и он инстинктивно дернулся вперед, испугавшись, что она потеряет сознание. Он схватил ее за плечи, зацепился ногой за крестообразную ножку своего рабочего кресла и едва не опрокинулся вместе с женой на свой письменный стол.
— С тобой все в порядке?
— Нет, — слабым голосом ответила она. — А с тобой?
— Не совсем, — сказал он. — Прости. Все тот же старый неуклюжий Бюмонт. Рыцарь в сияющих доспехах из меня выходит лишь до первой дверной защелки.
— Ты написал это до того, как появился Пэнгборн, — сказала она. Казалось до нее это никак не может дойти. — До того.
— Совершенно верно.
— Что это значит! — Она смотрела на него с требовательной настойчивостью, и зрачки ее глаз были большими и темными, несмотря на яркий свет ламп.
— Я не знаю, — ответил он. — Я думал, может быть, тебе что-нибудь придет в голову.
Она отрицательно покачала головой и положила стопку листков обратно на письменный стол. После этого она вытерла ладонь о нижний край своей нейлоновой ночной рубашки, словно прикасалась к чему-то гадкому. Тэд подумал, что она сейчас не очень соображает, что делает, и не стал ей ничего говорить по этому поводу.
— Теперь ты понимаешь, почему я скрыл это? — спросил он.
— Да… Думаю, да.
— Что бы он на это сказал? Наш прагматик шериф из маленького округа в Мэне, который свято верит в компьютерные отпечатки из АСПЛ и показания очевидцев? Наш шериф, который считает более вероятным, что я прячу где-то брата-близнеца чем, будто кто-то придумал, как скопировать чужие отпечатки? Что бы он сказал на это?
— Я… Я не знаю, — она старалась прийти в себя, стряхнуть волну шока. Ему случалось видеть и раньше, как она это делает, но это не умаляло его восхищения перед ней. — Не знаю, что бы он сказал, Тэд.
— Я тоже. Думаю, в худшем случае он может заподозрить что-то вроде того, что я знал заранее о преступлении. Но, вероятнее, он подумает, что я прибежал сюда и написал это после того, как он ушел от нас сегодня вечером.
— Но зачем тебе было это делать? Зачем?
— Первое, что придет на ум, полагаю, это то, что я психически ненормален, — сухо бросил Тэд. — Думаю, легавый вроде Пэнгборна скорее поверит в сумасшествие, чем поверит в то, что иначе, чем сверхъестественным, не объяснишь. Но если ты считаешь, что я был неправ, решив скрыть это до тех пор, пока мне не предоставится случай попытаться самому во всем разобраться. А может, я и был неправ… Словом, тогда так и скажи. Мы можем позвонить в Кастл-Рок, в контору шерифа, и оставить для него информацию.
Она покачала головой.
— Я не знаю. Я как-то слышала… по радио или где-то еще… насчет каких-то параллелей и связей…
— Ты в них веришь?
— У меня никогда не было причин серьезно задумываться об этом, — сказала она. — Но теперь, кажется, они появились. — Она протянула руку и взяла листок с нацарапанными на нем словами. — Ты написал это одним из карандашей Джорджа.
— Просто он оказался под рукой, вот и все, — с раздражением ответил он. У него мелькнула мысль насчет шариковой ручки, но он отогнал ее прочь. — И это карандаши не Джорджа. Они мои. Мне здорово надоело это дурацкое отношение к нему, как к отдельной личности. Даже если когда-то в этом и был какой-то шарм, то его уже давно нет.