если ты схватить его намерен;
лишь в недостижимом даровит,
ты свободен, если не уверен,
кто тебя в пути благословит.
Ищешь ты опоры бестолково,
молод слишком, зелен для былого,
для того, что не было, ты стар.
Прав лишь тот, кто славит неизменно
тех, кто ветвь и нож одновременно,
нас – в грядущей сладости удар.
XXIV
Этот порыв: из податливой глины лепить!
Кто поддержал бы первопроходцев отважных,
строивших города на прибрежьях блаженных и влажных,
чтобы, маслом наполнив кувшины, вино самодельное пить.
Боги, для них наши помыслы – первоосновы;
хмуро судьба разрушает их сумрачный час.
Но бессмертны они. Посмотри, мы готовы
слушаться каждого, кто бы вслушался в нас.
Тысячелетнее племя отцов с матерями,
мы переполнены нашим растущим плодом;
он взломает нас, пренебрегая дверями.
Мы бесконечно отважны, хотя перед нами погост!
И молчаливая смерть, не брезгуя нашим трудом,
приобретет и отдаст наше полчище в рост.
XXV
Слышишь? Работают без опасений
грабли в саду: человеческий зов
незабываемой предвесенней
речи. Неотразимо нов
сигнал грядущего. Не впервой
слышать его, а тебе все мало;
при этом звуке ты сам не свой:
ловишь то, что тебя поймало.
На дубах листья перезимовали,
коричневые, почуяли луч;
ветерки воздух ознаменовали.
Чернеют кустарники. Поле – ложе
для пухлых жирных навозных куч;
проходят часы, становясь моложе.
XXVI
Голос творения – птичий крик.
Звуком внезапным сердце томимо,
а дети на воле кричат помимо
птичьего крика в случайный миг.
Как люди внедряются в сновиденья,
далям всемирным равновелики,
птичьи ли крики в свои владенья,
в пространство ли вклинились детские крики.
Горе нам, где мы? В сердце ли мира,
уподобляясь древним драконам,
мчимся, захвачены диким гоном,
по краю смеха… Бог, среди пира
слей с песней крик наш под небосклоном,
чтоб вознеслись голоса и лира.
XXVII
Существует ли неизбежное
время, если рушится храм?
Демиург отнимет ли нежное
сердце, преданное богам?
Разрушаемые прощаньями,
замкнуты судьбой в наших днях,
не живем ли мы обещаньями
детства, скрытого там, в корнях?
Призрак прошлого недействительный,
только ловит его чувствительный,
как ловил бы дым наяву.
Остается наше служение,
приводящее мир в движение
не в угоду ли божеству?
XXVIII
Уйдешь, придешь и дорисуешь танец,
чертеж среди созвездий обретя,
в чем превосходит смертный чужестранец
угрюмую природу; ты, дитя,
ты помнишь, как она заволновалась,
услышав невзначай: поет Орфей,
и дерево с тобой соревновалось,
подсказывая трепетом ветвей,
откуда доносился этот звук;
так ты узнала место, где звучала
и возносилась лира, средоточье
неслыханное. Шаг твой – полномочье
прекрасного, и ты уже сначала
поверила: придет на праздник друг.
XXIX
Даже если, тихий друг, ты болен,
умножаешь ты дыханьем даль,
поднимись на срубы колоколен
и звони, чтобы твоя печаль
крепла, находила, чем питаться,
и найти могла себя в ином;
горек твой напиток, может статься,
с духом соберись и стань вином.
Изобильем тронутый ночным,
на распутьи жди: возможна встреча,
кто бы темноту ни пересек.
Даже позабытый всем земным,
говори земле: я лишь предтеча,
а воде скажи: я здесь навек.
Сады
1
Мое ли сердце поет
ангелы ли, вспоминая…
Мой голос или иная
музыка – этот взлет?
И вот уже неизбежно,
хотя был только что нем,
неколебимо, нежно
соединенье – с кем?
2
Лампа, друг мой ночной,
сердце мое – секрет
от тебя, но твой свет
над южною стороной;
студенческая со мной
лампа, светоч родной,
и если мой взор не сладит
со страницей иной,
оплошность ангел изгладит.
3
Молча себя поздравь —
Ангел как весть благая…