Он со своею будущей женой,
покойницей, на суше танцевал;
незваной и невенчанной не звал
на пиршество святое, в кущи рая.
Он двигался, шаги располагая
с ней в лад, как будто бы она живая,
чьи руки вновь танцуют вместе с ним,
но замешался кто-то третий в пляску,
похожий на внезапную подсказку,
с такими танцами несовместим.
Он светит вопрошающему оку,
венец великий ниспослав пророку,
навеки вдохновленному Благим.
Молитвы изобильней половодий.
Он плодородней всех земных угодий.
Мы для Него – подобие мелодий,
когда один сменяется другим.
Простерся перед Ним на этот раз…
Но Тот не замечал его, как сонный,
хоть не смыкал отнюдь при этом глаз.
Тогда согнулся так неугомонный,
что настоящий спазм его сотряс.
Старик не стал смотреть на дольний прах.
О дерево ударился монах,
как будто выколачивал рядно.
Как быть? Старик не смотрит все равно.
Монах в падучей с губ не вытер пены;
и самого себя занес, как меч,
упал на землю, ранив только стены,
хоть головы не пожалел бы с плеч,
чтоб только старика к себе привлечь.
И ободрал себя монах, как липку,
мол, я Тебе последнее отдам;
а Тот исправил вечную ошибку:
«Кто Я и что Я, знаешь ты, седой?»
И взять Себя позволил Он, как скрипку,
Чтоб тот в Него уткнулся бородой.
Алеет барбарис, на солнце зрея;
слабеют астры, мученицы гряд;
кто не богат сегодня, тот навряд
разбогатеет в будущем, старея.
Кто глаз не смеет за полночь сомкнуть,
уверенный, что полчища видений
возникнут, чтоб на душу посягнуть,
усиливая тени заблуждений,
тот слишком стар, чтобы продолжить путь.
К нему не возвратится больше день,
обман во всем он видит и вину.
Ты тоже для него ночная тень,
и камнем Ты влечешь его ко дну.
Бог, не страшись, когда услышишь: мой!
Так терпеливым говорят вещам.
Так ветер средь ветвей бежит, звуча:
мой лес, мой лес…
А сам уже исчез.
Вещь от прикосновенья горяча,
в жар форма превращается и вес,
и вещи жгутся так, что не удержишь.
«Мой», – говорят, как говорит: «Мой друг!»
о князе хлебопашцу крепостному
тот, с кем общаться князю недосуг;
«Мой», – говорят, идя к чужому дому,
где не ответят, может быть, на стук.
Своим назвать намерен все подряд
тот, кто до замкнутых вещей охоч;
как молнию своей назвать не прочь
тот, кто присвоить солнце был бы рад.
И говорят еще: «Моя жена»,
«мой пес», «мое дитя», «моя страна»,
при этом зная, что дитя и пес —
чужие наважденья вроде грез,
хоть можно к ним руками прикоснуться;
быть может, величайшие проснутся,
открыв глаза, а для других скитанья
не допускают с вещью сочетанья,
и, как бы ни влекла к вещам их страсть,
им ни с какою вещью не совпасть;
своими, невзирая на законы,
их не признают ни цветы, ни жены;
жизнь каждая для всех других чужая.
И кто бы мог застичь Тебя врасплох?
Так что не поддавайся на подвох!
И тот, кто посвятил последний вздох
Тебе, Тобою не владеет, Бог!
И если повстречал Тебя иной,
призвав Тебя молитвою в миру,
Ты, гость ночной,
уходишь поутру.
Кто Бога Самого заворожит
и кто с Тобою установит связь?
Лишь самому себе принадлежит
вино, с годами слаще становясь.
Ты клад, и я выкапывал Тебя,
в ночную погружаясь темноту,
о красоте несбыточной скорбя,
которую всему я предпочту.
Я знаю, не дойдет к Тебе письмо.
Какие бы дороги ни вели
к Тебе, Ты одиночество само,
Ты, сердце, затаенное вдали.
Копая, растираю руки в кровь.
Ты, ветер, мне простор предуготовь,
чтобы ветвились деревом они
и всасывать могли Тебя в тени,
чтоб Ты разбился тоже в свой черед
в стремительном, нетерпеливом жесте,
рассыпавшийся мир, отрадный гнет,
и выпал бы со звездами Ты вместе,
как мягкий дождь весной идет.
Книга о бедности и смерти. 1903
Быть может, залегло рудою тело,
и в сердце гор по жилам я проник;
не знает глубина моя предела;
все близкое вокруг окаменело,