час только тлел среди разрух,
был всюду сумрак сер.
Огонь, казалось бы, потух,
но от полена или двух
он вспыхивал костром,
и шли в порядке боевом
войска в мундирах чужестранных;
весь отливая серебром,
верх брал властитель в схватках бранных
с железным смехом над врагом.
Как радость, колыханье флага.
Шла торжествующая рать.
Даль расточительного шага:
горели зданья, как бумага,
чтоб в небе звезды зажигать.
Под вечер битва отступила,
усталая, как море в ночь;
а море – не такая сила,
чтоб тяжесть мертвых превозмочь.
Конь спотыкался здесь и там,
когда ступал по кулакам
убитых и не без опаски
смотрел на всадника в седле,
который видел на земле
траву, теряющую краски,
как будто в бьющемся стекле.
Железо в ранах потухало.
Увидеть мог бы он в ночи,
как мертвая рука махала
ему вблизи клочком парчи,
но не глядел.
За битвой следом
скакал он к призрачным победам,
разгоряченный диким бредом,
и вдаль смотрел он, как влюбленный.
Сын
Отец мой, король-изгнанник,
у моря не чаял встреч;
но вот появился странник:
в барсовой шкуре посланник,
тяжестью мечен меч.
Отец без горностая
на понурых плечах,
тьма в комнате ночная
при солнце и при свечах.
Руки отца дрожали,
глаз его не зажечь;
тени со стен бежали,
и прерывалась речь.
А мать выходила в белом
в зеленый сумрачный сад
грустить по дальним пределам,
когда повеет закат.
На лестнице ждал я зова,
но весть еще не слышна.
Лишь топот коня чужого.
Не говоря ни слова,
в дом она шла одна:
Отец! Он посланник ночи…
Каких он вестник угроз?
Мой сын! Он прибыл, охочий
до светлых твоих волос.
Отец! Сулит нам утраты
вельможа сей из вельмож?
Какие ладные латы!
Как в сказке, скакун хорош.
Ночному верна закону,
в голосе его сталь;
узенькую корону
доставил он в нашу даль.
Меч мечен ее звоном.
Одна жемчужина в ней;
согласно любым канонам
многих жизней ценней.
Сей обруч драгоценный
дар щедрый, но мгновенный;
я это знаю сам.
Корона для дитяти
моим придется кстати
счастливым волосам.
Надеть ее не худо,
бледнея со стыда;
тогда скажу, откуда
посланник и куда.
Из каменной твердыни,
где покорность и страх,
оттуда ли, где поныне
ждут меня в шатрах.
Задет моими речами,
отец был сам не свой;
он слушал меня ночами
с поникшей головой.
Но для волос кольцо
не подлежит пропаже:
мать и во сне на страже,
и мысль у нее та же;
где вечером прохлада,
ее сквозь тени сада
белело мне лицо.
Мы, грезя, стали скрипачами,
выглядывающими в двери,
как будто нам грозят потери,
когда подслушает сосед,
и нашим струнам богомольным
звучать со звоном колокольным,
и, как дубрава за фонтаном,
футляр скрипичный темным станом
вибрирует, звуча в ответ;
но голоса так хороши,
когда за струнным разговором
молчанье со своим укором,
шум крови в сумерках души,
и время бы свелось к раздорам,
когда за нашим кругозором
ничто не крылось бы в тиши.
Терпенье: часовая стрелка
для нас очерчивает круг;
в молчаньи шепот наш – безделка,
мы перед рощей только луг,
где мы весь день в жужжаньи ропщем,
но голоса – еще не хор,
нас к сумрачным священным рощам
готовящие до сих пор.
Цари
Круг стихотворений
(1899 и 1906)
I
Когда рвались отроги гор к равнинам
и никло древо древнее к былинам
там, где поток, не чаявший жилья,
над немощным свершили исполином
два старца чудо именем единым,
и на ноги встал Муромец Илья.
Отец его старел в трудах упорных,
и пробужден был сын молитвой вдруг;
камней и трав не оставляя сорных,
за борозду борясь, ворочал плуг;
смеясь, валил деревья вековые
размахом нескончаемых трудов,
и корни выползли на свет впервые
из мрака, словно змеи гробовые,
и свет был их вобрать готов.
Омытая росою предрассветной,