и дружно улыбаются дома,
которые страшила ночью тьма,
гроза, небесный рвущая покров,
гроза, гонительница талых льдов,
гроза, властительница городов,
которой нехотя, послушно
спадает бремя с плеч,
чтобы извне великий гнев навлечь,
который, двинувшись извне, готов
и днем больных душить, которым душно,
чья вера в блеске утреннем виднее…
…Как ночи в блекнущей листве длиннее,
и там, где схожа темнота с недугом,
поплакать негде любящим друг с другом,
когда любовь прибежища не чает,
как дева по камням идет нагая,
как бродит пьяный, средь берез блуждая,
как слово ничего не означает,
но все-таки дорогу ищет к слуху,
чтоб, в мозг закравшись, учинить разруху,
скачками приводя в движенье члены;
как старики, сердясь на перемены,
свой род готовы при смерти проклясть,
ввергая внуков горестям во власть;
как трепетные розы из теплицы,
голубизны обманчивой жилицы,
на холоде, где замерзают птицы,
и снег во тьме – смертельная напасть,
и как земле вращаться тяжело
от мертвецов, хоть всех они покорней,
и руки убиенному свело,
средь вечной тьмы вцепившиеся в корни;
и как цветок, приземистый, но стройный,
в себя вобравший свежесть летних рос,
убит на ветреном лугу грозою,
но корнем, привлеченным бирюзою,
в серьгу красавицы покойной врос,
так длились дни мои за часом час
и образ мой творили без прикрас,
который весь был иглами исколот,
а я терпел уколы долгих ливней,
игравших мной с годами беспрерывней,
но в превращеньях все еще я молод.
Голоса
(Девять листов с титульным)
Титульный лист
Богатым лучше молчать и счастливым;
брезгуют их безликой толпой.
Слово убогим и молчаливым,
пусть они скажут: я слепой
или: ослепну вот-вот, наверно;
или: на этой земле мне скверно;
или: болен ребенок мой;
или: я лишний всегда и везде.
И этого мало в горькой нужде.
Все безучастно проходят мимо,
так что петь им необходимо.
И подобный напев неплох,
но у людей другая утеха:
поют кастраты не без успеха.
Однако бедных слушает Бог,
и даже скопцы Ему не помеха.
Песня нищего
От ворот к воротам на сквозняке
иду я в дождь и в жару;
правое ухо к правой руке
склоню порой и замру:
мой голос мне слышится вдалеке,
его не узнать в миру.
Криком я собственный голос глушу
и подаянью рад;
жизнью обязан я грошу,
о большем поэты кричат.
И остается, как во сне,
в ладони лицо уронить,
среди людей от людей в стороне
мнимый покой хранить;
иначе скажут, что негде мне
голову преклонить.
Песня слепого
Проклятье, вы внешние, я слеп;
все тот же гнет и все тот же склеп
за каждым поворотом;
ведет меня женщина, как и вчера,
сера, как моя рука сера;
наш путь в пустоте к пустотам.
Люди мнутся, мнят, что звучней
они в отличие от камней,
но жизнь моя – жажда, желанье дней,
пробужденье и проба,
и крик непрерывный во мне слышней,
хоть я не знаю, кто голодней:
сердце или утроба.
Узнали напев? Не вами пропет,
он верен иному ладу;
к вам каждое утро приходит свет,
тепло принося и прохладу;
от лица к лицу ваш тянется след,
и вам сулит он пощаду.
Песня пьяницы
Оно вне меня. Ах если б во мне!
Хотел постичь я нечто в вине.
(Не понял я: это риск.)
И, мной овладев от глотка до глотка,
оно обдурило меня, дурака,
вдрызг.
Но я ему, видно, не по нутру,
с гадиной-смертью ведет игру
то, чего я алкал;
я карта замызганная, не труп;
расчешет мною смерть свой струп
и мной подотрет свой кал.
Песня самоубийцы
Еще мгновенье постою,
и перережут веревку мою,
вот жалость!
Но не парю я в облаках,
и вечности в моих кишках
хоть малость.
На ложке жизнь как размазня;
плевать на ложку!
Мне предоставьте вы меня
не понарошку!
Жизнь – варево, а мир – горшок,
толпа сыта;
а у меня от жизни шок
и тошнота.
Поймите же, мне жизнь во вред,
противный вкус во рту;