стихов сияют на его челе,
для нас почти смертельная отрада;
нет ни единой тени на виду,
и на висках пока еще прохлада
для лавров; розы вырастут в саду
его бровей, чтобы потом летали
все лепестки, и каждый лепесток,
когда бы губы ни затрепетали,
недвижные сейчас, еще не зная,
что значит песня, та или иная,
для них, заулыбавшихся, глоток.
Девичья жалоба
В детстве я всегда мечтала,
быть одна предпочитала,
от подружек далека;
так, одна во всей округе,
жизнь я выбрала в подруги,
приручая на досуге
то картинку, то зверька.
И, не склонная к щедротам,
жизнь казалась мне оплотом,
втайне разве что летя.
Что могло мне быть помехой?
Я была себе утехой,
как любимое дитя.
Вдруг причислена к бездомным,
одиночеством огромным,
как мне быть, не знаю, впредь.
Грудь моя уже холмится,
и душа взлететь стремится
или лучше умереть.
Песнь любви
Души твоей как избежать мне, как
с ней не соприкоснуться, как над ней
подняться мне к вещам, когда едины
друг с другом вещи? Скрыться ли во мрак
нетронутый, где тишина чужбины,
и не вибрировать, когда слышней
твои трепещут смутные глубины.
Но все, что нас касается, – смычок,
который нашу разность превозмог,
и мы звучим, как две струны звучат.
Но на какой мы скрипке? Кто скрипач?
Неразрешимейшая из задач!
Сладчайший лад!
Эранна к Сафо
Дикий твой порыв – копье метнуть.
Я, копье, не виновата
в том, что песнь твоя меня куда-то
занесла. Обратный тщетен путь.
Родина моя – утрата.
Дома, на девичьей половине
сестры ткут, вернуть меня желая;
вдалеке в печали на чужбине
трепещу я, как мольба немая,
предана красавице-богине,
чей не минет миф, со мной пылая.
Сафо – Эранне
Уподобишь ты меня врагине,
но тебя, копье, оплел мой хмель;
я твоя могила, но, кончине
вопреки, метну тебя, как в цель,
в даль, к родным вещам, к первопричине.
Сафо – Алкею
Фрагмент
Кажешься ты мне чужим и странным,
Женщину во мне ты обнаружь!
Что ж молчишь ты перед несказанным
и стоишь, глаза потупив? Муж
истый! Вещи, скрытые словами, —
неприкосновенный наш запас,
как и наша девственность меж вами
уязвимо сладостна для вас,
как и мы, причастные к усладам,
склонны перед богом затихать;
Митилены яблоневым садом
я сочту, чтобы благоухать
нам в ночи, где зреют наши груди;
почему же только эту грудь,
эту гроздь, отверг ты ради пира
прелести, не смея посягнуть
на меня, но мне осталась лира,
так что все твое я восприму.
Этот бог делить не станет мира
на двоих, привержен одному.
Девичье надгробие
Ты в своем стремленьи неуклонном
возвещаешь вечный свой возврат,
деревце на берегу лимонном,
и твои в пылу неугомонном
груди все еще принадлежат
крови бога.
Странник беспокойный,
женщинам дарующий любовь,
сладостный, как мысль твоя, и знойный
высится над юным телом, стройный,
изгибаясь, как девичья бровь.
Жертва
О благоуханная истома!
Жилы превращаются в цветы;
я стройней с тех пор, как мне знакома
все еще неведомая ты.
Лепестки мои былые зыбки,
опадать их заставляет зной,
но зато звезда твоей улыбки
скоро засияет надо мной.
Все, что длится с детских лет часами,
назову тобой пред алтарем,
на котором жертва мы же сами;
он зажжен твоими волосами,
и венец груди твоей на нем.
Дневная песнь Востока
На берегу лежим или в постели?
Ласкает нас не свежесть ли морская?
Твои ли груди птицами взлетели,
восторг мой взлетом этим превышая?
Ночь, диким населенная зверьем,
которое кусалось и рычало,
чужда нам и страшна, но как в своем
смятении, встречая дня начало,
мы новый день, грозящий нам, поймем?
И лучше нам тесней соприкасаться,
как лепестку и трепетной тычинке,
чтоб не погибнуть порознь в поединке
с безмерным и его не опасаться.
Но тело к телу льнет порой напрасно,