найти в объятьях пробуя приют;
их единенье тесное опасно:
нас души наши тоже предают.
Ависага
1
Ее девичьими руками к ночи
обвили слуги старческое тело;
как сладостно бы время ни летело,
страшил ее на ложе неохочий.
Когда же раздавался крик совиный,
она, боясь неведомой беды,
лицо по-детски прятала в седины
клубящейся царевой бороды.
И звезды, ей подобные, дрожали;
отягощен был запахами мрак;
ей занавеси тоже угрожали
и содроганьем делали ей знак.
За старца между тем она держалась,
и ей на царском холоде в тиши
едва ли бы так девственно лежалось,
не будь она подобием души.
2
Был царь воспоминаньями томим,
днем видел тени прежнего величья
и пса, который был царем любим,
а ночью кровом сводчатым над ним
виднелась Ависага, над морским
безжизненным прибрежьем высь обличья
небесного: грудь звездная девичья.
Он, знавший женщин, только хмурил брови,
как будто старцу сумрачному внове
еще не целовавшие уста.
Не ждал он от зеленой этой ветки,
что освежит она его лета;
он зяб, как пес, чье логово – тщета,
и лишь в крови своей искал последки.
Давид поет перед Саулом
I
Царь, послушай, как влечет игра
струн моих, о чем бы ни гадали
струны, ввергнув нас и звезды в дали,
чтобы мы дождями выпадали,
и в цвету земля была щедра.
Познавал ты девушек в цвету,
ароматом их завороженный,
и меня потом прельщали жены,
и виднелся отрок на посту,
стройный, у дверей настороженный.
Или звук лишился полномочий
Возвращать былое без препон?
Ночи, царь, твои, о эти ночи
и тела, которые охочи
льнуть к тебе, предотвращая сон.
Струны заодно с воспоминаньем.
Но какой дано струне стенаньем
повторить их темный, страстный стон?
II
Царь, ты прошлых лет не потеряешь,
плохи годы или хороши,
ты моей струне себя вверяешь,
но сойди ты с трона, сокруши
арфу, царь; ты струны изнуряешь.
Арфа, словно дерево в саду,
клонится, увешана плодами,
будущими смутными годами:
их я, как и ты, тревожно жду.
Думаешь ты, царь, когда державу
струн моих я трогаю чуть-чуть,
что мальчишеской рукой октаву
тела я могу во сне спугнуть?
III
Царь, таишься ты среди затмений,
но и ты по-прежнему в сетях
не моих ли прочных песнопений?
Холодно на жизненных путях,
где настиг твой гнев мое сиротство
облаком, в котором наше сходство,
и в укусах наших исступлений
оба друг у друга мы в когтях.
Чувствуешь? Мы движемся недаром,
образуя дух из тел своих;
старый в юном бьется, юный в старом,
а пока мы, царь, кружимся с жаром,
мы почти созвездие двоих.
Собор Иисуса Навина
Плотины рвет поток неудержимый.
В последний раз так Иисус Навин,
исполнен мудрости непостижимой,
могучий поднял глас, прервав старшин.
Смолк смех, который слышался местами.
Рукам, сердцам свой навязав закон,
вещали тридцать битв его устами;
так, всех заставив слушать, начал он.
Противнику грозившие уроном,
почувствовали прежние войска,
как трубы грянули под Ерихоном
и сокрушили стены для броска;
и в них самих был натиск тот ужасный
и потрясенье то же, тот же строй,
и вспомнилось, что тот же голос властный
под Гаваоном крикнул солнцу: стой!
И покорился в страхе Бог ему,
держал, пока не заболели длани,
Он солнце и, отсрочивая тьму,
способствовал вождю на поле брани.
Они уже подумали, что нет
в нем прежней мощи под великим гнетом
ста десяти прожитых старцем лет,
но глас его разнесся по намётам;
так по колосьям град проходит крупный.
Что вы сулите Богу? Без числа
вокруг другие боги, но тела
отступников Он рушит, Неотступный.
Избрал я Бога, с Ним навеки свиты
я и моя семья. Ему хвала!
Народ вскричал: Нам знаменье яви ты,
дай выбрать нам, не закрывая глаз.
Но он, молчавший столько лет упорно,
направился к своей твердыне горной,
явившись им тогда… В последний раз.
Уход блудного сына