Вырастает новая стрела,
трепеща, из чресел поминутно;
только улыбается он смутно,
потому что плоть его цела.
Он расстрелян и при этом жив,
лишь глаза, невольно загрустив,
отпустить готовы грех напрасный,
издали презрительно простив
тех, кто вещью жертвует прекрасной.
Основатель
Он просто заказал картину цеху
художников; являлся ли Христос,
ему в земном пути даруя веху,
и, посулив небесную утеху,
молился ли епископ с ним – вопрос.
Быть может, вправду верующим рос
он, чтоб смиренно преклонить колени,
себя своей навязывая тени,
и собственный свой стан вне злобы дня
взнуздать, как норовистого коня.
Пусть посещением невероятным
мы смущены, пусть не закреплено
свидетельством оно неоднократным,
видение бывает благодатным,
само в себя при нас углублено.
Ангел
Привык он отстранять склоненьем лба
все, что уподобляться может узам,
а сердцу вечным угрожает грузом,
чертя свои круги, судьба.
Их много в небе, занятых полетом.
«Приди, познай!» – они ему кричат.
Но легких рук его ты тщетным гнетом
своим не тяготи, не то закат
их приведет к тебе, чтоб разорили
они во тьме, разгневавшись, твой дом,
как будто бы тебя они творили,
чтобы схватить и сокрушить потом.
Римские саркофаги
Кто думать заставляет нас, что гнев
и суета, которые гнетут,
в теченьи жизни нами завладев,
продлятся дольше в сутолоке смут,
чем разлагается среди колец
и среди идолов тот, разодетый
для саркофага, где свои приметы
успел утратить он, мертвец,
неведомыми ртами хищно съеден,
безмолвными. Но где же затаен
мозг, чье призванье – трапеза такая?
При этом до сих пор водой не беден
ряд акведуков, где былых времен
струится вечно зеркало, сверкая.
Лебедь
Кто выносит лучше или хуже
гнет незавершенного, тот схож
с лебедем, ходящим неуклюже.
Но колеблет почву приближенье
смерти, нас бросающее в дрожь;
лебедю так предстоит скольженье
по воде, где, трепетно глубоки,
радостно расступятся потоки,
ибо со стихией тихо слит,
царственный в своей внезапной славе,
тем уверенней, тем величавей
умудренный плыть благоволит.
Детство
Быть может, я когда-нибудь пойму,
что значит настоящая утрата,
но если миновали без возврата
дни детства, кто мне скажет, почему?
Не признак ли ненастья затяжного —
напоминать, как много в детстве встреч,
когда приходят и уходят снова,
и все это затем, чтобы вовлечь
в жизнь, маловероятную подчас;
мы учимся, как вещи или звери,
терпеть по-человечески потери,
и образ наш переполняет нас.
Мы в детстве, как пастух средь многих стад,
который, даль уподобляя свитку,
на тяготы свои бросает взгляд,
а между тем нанизан, как на нитку,
его сбивает с толку длинный ряд
наглядных, четких, будущих утрат.
Поэт
Крыло мне наносит рану,
мой час, в полете твоем,
но что с моими делать я стану
устами ночью и днем?
Ни дома нет у меня, ни жены,
ни почвы нет, ни основы.
Предать меня вещи готовы,
мною одарены.
Кружево
I
Что человечность, разве безупречно
названье это, если зыбкий клад
изготовлялся так бесчеловечно,
что глаз твоих потребовал, чей взгляд
весь в кружеве… Ты хочешь их назад?
Ослепшая, пусть нет уже в помине
тебя, случалось ли когда-нибудь
корою благодарной к древесине,
к тебе вещице этой нежно льнуть?
Из прошлого стремилась к новоселью,
в судьбе лазейку, нет, прорыв тая;
и молча улыбаюсь я изделью
полезному, где вся душа твоя.
II
И если мы, устав от пустяков,
решим, что дело всякое ничтожно,
а поступать иначе невозможно,
и выросли из детских башмаков
напрасно мы, быть может, эта весть,
весть пожелтевших кружев, кружевная
стезя поддержит нас, напоминая:
что сделано, то сделано, то есть.
Как знать, не жизнь ли в жертву здесь была
принесена, и жертва не напрасна:
как эта жизнь, поныне тяжела,