возникла вещь, улыбка с ней согласна,
а вещь неповторимая цела
и до сих пор, легчайшая, прекрасна!
Женская доля
Как на охоте пил король, схватив
чужой стакан и в подтвержденье чуда
хранил его с тех пор, покуда жив
владелец, будто это не посуда,
не так ли схватывал, бывало, рок
одну из многих, поднося к своим
устам, смертельной жаждою томим,
разбить не смея хрупкий тот залог,
и ставил в поставец потом стеклянный
несовершенный этот образец,
похожий, может быть, на драгоценность,
и экспонат виднелся постоянный,
состарившись, ослепнув наконец
и подтвердив свою обыкновенность.
Выздоравливающая
Как порой блуждает городскими
улицами песенка одна,
близится со звуками другими,
а вдали почти что неслышна,
так выздоровлением нежданным
смущена, дальнейший чуя путь,
жизни отвечает жестом странным,
даже не успев передохнуть.
И как драгоценная находка
огневице бывшей вопреки
после обескровленной щеки
ожила твердыня подбородка
от ее ласкающей руки.
Повзрослевшая
Носила на себе за годом год
и страх, и милость Божью, и заботу,
и высоту деревьев, и дремоту,
весь мир, уподоблявшийся кивоту,
который на себе несет народ.
Так молча выносила мир причин
и следствий, затаившийся в текучем,
в далеком и в чудовищно-могучем,
как на себе носила бы кувшин
с водою, ношей этой занята,
покуда перед жизнью не смутилась
и на лицо тогда ей опустилась
почти что непрозрачная фата;
и как бы ни был этот мир встревожен,
вопросами своими одержим,
на них ответ единственный возможен:
ты с бывшим детством все еще твоим.
Танагра
Глина, схожая с тестом,
солнцем обожжена,
оказывается жестом
руки, а рука нежна
девичья, и неизменен
жест ее, чем и ценен;
самой лишь себе близка,
так ловко, как в море лодка,
до собственного подбородка
доплывает рука.
Мы держим, вертим как данность
их, стойких чересчур,
готовы постичь их странность:
загадочную сохранность
каждой из этих фигур,
но мы к ним еще вернемся,
уже имея в виду,
что снова им улыбнемся
ясней, чем в прошлом году.
Слепнущая
Когда пила со всеми вместе чай,
держала чашку не как все, иначе,
с улыбкою, обычно скрытой в плаче,
что больно было видеть невзначай.
И после чая говор не затих,
по комнатам перемещались взоры,
но, вслушиваясь в смех и в разговоры,
я наблюдал ее среди других,
как будто собиравшуюся петь
для нас, когда напрасно боль мы прячем;
у ней в глазах был, как в пруду стоячем,
заметен свет – бестрепетная сеть.
Шла медленно, обдумывая путь,
как будто предстоит ей осторожно
преграду некую перешагнуть
и не лететь ей дальше невозможно.
В чужом парке
Borgeby-Gard
Когда-то были эти два пути
знакомы господину, как и свите,
и ты, вообразив из них один,
увидишь на куртине средь куртин
на камне надпись: «Баронесса Брите
Софи». Попробуй надпись ты прочти.
Когда тебе понадобятся пальцы,
чтоб разобрать под именем число,
не загрустишь ли ты, как все скитальцы?
Что снова на могилу привело
тебя под эти вязы, где сыра
земля, где только тени, а не взгляды?
И противоположности пора
тебя завлечь, когда подскажут гряды,
как розу звать забвенью вопреки.
Но если доверяешь ты подсказке,
зачем ты смотришь, как, мелькая в пляске,
над флоксом изнывают мотыльки?
Прощание
Прощание, давно знакомый час!
Что знаю я: безжалостное что-то
рвет узы, нет, прекрасные тенёта,
показывая их в последний раз.
Я беззащитен был в минуты эти,
когда меня, меня она звала,
как делают все женщины на свете,
в беспомощном неведеньи мала;
прощальный взмах, как будто бы игрушка
потеряна, и может этот знак
вернуть ее, взлетать могла бы так
со сливового дерева кукушка.
Предвкушение смерти
От нас последний этот выход скрыт,
неразделенный нами. Нет причин