и появленье неких странных форм
там в зеркале, стоящем на комоде,
пыль на котором сыновьям знакома;
гармонику в дверях родного дома
один растягивает без конца,
и в звуках пристань плачется чужая,
когда, как призрак, с дамбы угрожая,
вдали большая видится овца.
III
Внутри все то, что близко. Дальность вне.
Все внутреннее сжато, но пространно,
и переполнено, и несказанно,
а остров – лишь звезда наедине
с пространством, угрожающим ему,
хотя не знает этого мирка
оно, бесследно двигаясь во тьму,
пока,
в небытии найдя себе препону,
все это не исчезнет насовсем
в отличьи от космических систем,
и солнц, и звезд, блуждавших по закону.
Могилы гетер
Как прежде, длинны волосы у них,
их лица смуглые запали глубже,
глаза сомкнулись в изобильи далей;
цветы, скелеты, рты, где зубы гладки,
как шахматы дорожные из кости
слоновой, в два расставлены ряда.
Ключицы в желтых жемчугах изящны,
где рукава, где блекнущие ткани
над сердцем провалившимся; однако
под бременем колец и талисманов
с камнями цвета синих глаз (на память
от любящих) все так же крипта пола
тиха, цела; в цветах она до свода.
И снова в желтой россыпи жемчужин
кувшин из терракоты, на котором
черты покойной; в черепках зеленых,
как в лепестках, былые ароматы,
алтарь домашний, небо для гетеры,
где божества среди богов-малюток,
где вместе с поясами скарабеи,
подобья в малом фаллосов больших,
бег, пляска, смех недвижных статуэток,
застежки-луки для охоты вечной
на птиц и на зверей – на амулеты,
искусные изделия, булавки,
дном красным круглый черепок подброшен,
и письменами черными на входе
крутые ноги конской четверни;
среди цветов опять сыпучий жемчуг
и маленькие бедра светлой лиры
сквозь облака или сквозь покрывала,
как бабочка из куколки, из туфли
проглядывающий сустав стопы.
Итак, они лежат среди вещей,
где утварь, драгоценности, игрушки
разбившиеся (что запало в них)
лежат, как в сумерках на дне реки.
Они как русла рек,
где бурными короткими волнами
(невольно пожелав дальнейшей жизни)
тела премногих юношей вскипали,
не уступая мужеским потокам;
и с гор высоких детства осторожно
туда спускались отроки, бывало,
на дне вещами бережно играя,
пока порог не возвестит: пора!
Спокойные переполняли воды
даль ясную пространного пути,
то здесь, то там пучины образуя,
впервые в зеркале являя берег
и крики птиц, сладчайшая земля
и ночи звездные над ней врастали
навеки в незакрывшееся небо.
Орфей. Эвридика. Гермес
В тех странных копях обитали души,
прожилками серебряной руды
пронизывая тьму. Среди корней
кровь проступала, устремляясь к людям.
Тяжелой, как порфир, казалась кровь.
Она одна была красна.
Там были
никем не населенные леса,
утесы и мосты над пустотою.
И был там пруд, огромный, тусклый, серый.
Навис он над своим далеким дном,
как над землею – пасмурное небо.
Среди лугов тянулась терпеливо
извилистая длинная дорога
единственною бледною полоской.
И этою дорогой шли они.
И стройный человек в одежде синей
шел молча первым и смотрел вперед.
Ел, не жуя, дорогу шаг его.
Тяжелой ношей из каскада складок
свисали крепко стиснутые руки,
почти совсем забыв о легкой лире,
которая врастала в левый локоть,
как роза в сук оливковый врастает.
Раздваивались чувства на ходу:
взор, словно пес, бежал вперед стремглав,
бежал и возвращался, чтобы снова
бежать и ждать на ближнем повороте, —
а слух, как запах, мешкал позади.
Порой казалось, достигает слух
тех двух других, которые, должно быть,
не отстают при этом восхожденьи.
И снова только звук его шагов,
и снова только ветер за спиною.
Они идут, он громко говорил,
чтобы услышать вновь, как стихнет голос.
И все-таки идут они, те двое,
хотя и медленно. Когда бы мог
он обернуться (если б, обернувшись,
он своего деянья не разрушил,
едва-едва свершенного) – увидеть
он мог бы их, идущих тихо следом.
Вот он идет, бог странствий и вестей,