Где в сумраке аллеи
слышнее каждый шаг,
где тишина целее,
там завлекает знак
в тень, где аллея шире
для каменной семьи
и чаша, и четыре
из камня там скамьи;
за веками век в моменте,
как за чертой черта;
на каждом постаменте
всего лишь пустота;
сопутствующий шагу
глубокий вздох или всхлип;
серебристую влагу
темный роняет сгиб;
избрав себя, переча,
когда тебя в тишине
камням уподобит встреча
с камнями наедине.
III
Секретничать приходится с прудами:
был вынесен монарху приговор,
но делать вид они должны годами,
как будто может мимо монсеньор
пройти, пока смягчить пруды хотят
гнев короля, души его движенья,
и, мрамором притягивая взгляд,
коврами расстилают отраженья
былого; каждое из них – покров,
где зелено, где розы в серебре,
где синева, знакомая заре,
король и дама, словно при дворе:
ковер с каймой волнистой из цветов.
IV
И природа просветленным фоном
исправляет смутную игру,
королевским присягнув законам,
верная зеленому ковру,
сну, преувеличенному в мощи
зелени, набухшей на корню,
чтобы вечер предпочел и рощи
бывший живописец авеню,
запечатлевающий неврозы,
чтобы насладиться ясным лоском
и улыбкой, вспыхнувшей на миг,
чтоб сначала в образе неброском
для природы меньший свет возник
и на острове любви, где розы,
вырос тот, кто более велик.
V
Чтимы не совсем в смущеньи странном
божества беседок и аллей,
старятся в пути своем туманном,
преданы охотницам Дианам
и охоте псовой королей,
утром по волнующему кличу
мчавшейся, деля потом добычу,
улыбающемуся милей,
не молящемуся, ибо мнимы
боги-франты, чающие чар,
для чрезмерно пылких псевдонимы,
боги-доброхоты, боги-мимы,
чей прелестный и поныне дар —
нам дарованная вновь отрада,
так как на заре в цветеньи сада
холодок их лишь на первый взгляд;
близки, но при этом отдаленны,
безграничны, неопределенны:
что сулишь им, то они сулят.
VI
Ни широки, ни узки
пути, куда ни взгляни,
с лестниц крутые спуски,
даже в ничто впадая,
тихо длятся они
с террасы на террасу,
век уподобив часу
среди веков других
там, где прудами славен,
тому, кто ему равен,
парк щедро дарит их
миру, который светом
и отсветом при этом
его пронизать успел,
чтобы не покидали
дали его предел
и над прудом попутчик
вечерних праздничных тучек,
парк был и в небе цел.
VII
Но сосуды есть, где отраженья —
не наяды ли в миг погруженья,
глубиной уже искажены,
дали и аллеи для круженья
в балюстрадах тишины.
Листьев облетающих мотив
на ступенях лестниц и в беседках
обесславил певчих птиц на ветках,
соловья прощаньем отравив.
И весна среди руин руина.
Верить не хотят в нее кусты;
разве только затхлый дух жасмина
душным веяньем тщеты
примешался к тлену прошлых лет
с комарами за тобою следом;
и не счесть бы остальное бредом:
было или не было и нет.
Портрет
Чтоб лицо себя не отвергало
и своей не расточало боли,
для нее трагические роли —
блекнущий букет, к черте черта,
средь которых тоже под угрозой
кажется улыбка туберозой,
опадающая красота.
Жест ее слепых прекрасных рук
движет ею, только осторожно,
в поисках того, что невозможно,
ей внушив поэзию, чей звук
выдает судьбу, в которой ново
из глубин прорвавшееся вдруг
то, что душу высказать готово:
с криком камня схоже слово,
но она не гнется средь разлук,
хоть в отчаяньи слова опали,
и она одним из них едва ли
жизнь спасет, больную жертву смут,
к жизни приговорена,
но, как неустойчивый сосуд,
выше славы держится она,
хоть и к ней крадется темнота.
Венецианское утро
Посвящено Рихарду Бер-Гофману
Как свет в окне вельможно-прихотливом
средь будничных волнений и забот,
сияя, с неба город переливом
в теченье чувств и зыблющихся вод