тень пьет свою. А мы, расчислив сроки,
едва ли можем знать, какой ценой
он оторвался от вселенной книжной,
потребовавшей от несытых глаз
даяний с жертвою скоропостижной,
готовый мир являя лишь в конце;
так дети, в свой заигрываясь час,
не ускользнут от будничной опеки, —
но как ему заметить, что навеки
он изменяется в лице?
Яблоневый сад
Borgeby-Gard
Сумрак на закате – к сочетанью
зелени вечерней и земли;
становящееся нашей данью
все, что обрели мы, обрекли,
чтоб из радостей полузабытых,
с внутреннею тьмою их смешав,
для корней извилистых несытых
сделать и разбрызгивать состав
меж деревьев Дюрера, когда
бремя доброй сотни дней рабочих
терпеливо пестует охочих
гнуться ради каждого плода,
тяжелевшего день ото дня;
так благодаря родным глубинам
ты живешь весь век в одном-едином
и растешь, молчание храня.
Призвание Мухаммеда
Но и в уединении, в пустыне,
огненно-светлый ангел перед ним,
подвластный, очевидно, лишь святыне;
а сам он жил желанием одним:
остаться тем, кем был; стезя готова
для странника-купца среди тревог;
не знал он книг, но мудрый бы не смог
вместить подобного такому слова;
и властный ангел явно неспроста
лист развернул, смущая письменами;
«Читай, – велел ему, – читай с листа!»
И он прочел такое, что поник
в поклоне ангел, ибо временами
он двигал, повинуясь Книге книг.
Гора
Тридцать шесть и сто, не меньше, раз
он писал одну и ту же гору,
словно в ней хотел найти опору
(тридцать шесть и сто, не меньше, раз),
льнул к непостижимому вулкану
он, художник, в чаяньи высот,
видя, как вверяется туману
всем своим великолепьем тот,
в ночь ныряющий тысячекратно,
чтобы вновь стряхнуть ночную тень,
потому что слишком краток день
для картин, мелькнувших безвозвратно,
образами образ вознося,
прояснив приметами приметы,
так что сквозь малейшие просветы
высь видна сияющая вся.
Мяч
Ты, круглый, кто из рук в другие руки
тепло несет, свой расточив удел
в полете, в духе собственной науки,
при этом слишком невесом, но цел,
почти не вещь, но все же с вещью схож,
настолько, чтоб меж взлетом и паденьем
нас наделить невидимым владеньем,
и от него едва ли ускользнешь,
как ни старайся, все равно впросак
ты попадешь, как он, ища опору
в броске и делая при этом знак
вверху, как полагается танцору,
чей безотчетный отработан шаг,
и в танце легок и упруг,
а после, окружающим в угоду,
желанный, попадает в кубок рук,
напомнив безыскусную природу.
Дитя
Кажется, играет без конца,
но сквозь профиль днем и на закате
проступают вдруг черты лица,
круглого, как час на циферблате,
длящийся, покуда не пробьет,
но считать удары неохота
старшим, для которых жизнь – работа,
и выносит каждодневный гнет
с первою минутой и последней,
оставляя время про запас,
тот, кто, сидя в детской, как в передней,
ждет, когда его настанет час.
Пес
Картина – мир вверху, чья новизна —
от взоров, этот мир творящих врозь,
но вещь закрадывается одна
в него, а тот протиснулся бы сквозь
картину, оказавшийся другим,
внизу, поодаль, не внутри, не вне,
с картиною совпавший не вполне,
так как сомненье видимое с ним,
и он лицом повернут к ней и вслед
забвенью шлет мольбу, хоть зов напрасен,
он все почти постиг, почти согласен
не быть, когда его и вправду нет.
Камень-жук
Ты, миры объемлющий, владея
звездами на поле вековом,
как вместить бы мог ты скарабея
с твердым халцедоновым нутром,
если бы не этот храм, чьи глыбы
выношены лоном высших сил,
целыми мирами быть могли бы,
только ближе, преданней. Почил
на жуках своим недвижным взлетом,
человеческих не помня рук,
и его тысячелетним гнетом
замкнут, убаюкан спящий жук.
Будда во славе
Средоточие всех средоточий,
ты миндаль, ядро его ядра,
плоть плода, звезда всем звездам ночи,