Епископу необходимо каким-то образом вывернуться от этих абсурдных требований сарого коллеги. Ни денег, поскольку, откуда? – ни поддержки. Епископ даже не читал эту книжку, а Хмелёвский не слишком ему нравится. Уж слишком он неопрятен, как на хорошего писателя, во всяком случая, на мудреца он никак не похож. Уж если и поддержка, то, скорее, Церкви, чем от Церкви.
- Ты, отче, живешь пером, значит, пером и защищайся, - говорит он. – Предлагаю тебе написать эксплику – объяснение, и в таком манифесте помести свои аргументы. – Он видит, как лицо священника меняется, вытягивается и делается печальным, и ему тут же делается жаль пожилого человека, потому он мякнет и быстро прибавляет: - У иезуитов я тебя поддержу, только ты этого не разглашай.
Позволение на печать Новых Афин со стороны львовского архиепископа
Похоже, что ксёндз Хмелёвский ожидал не такого приема, ему хотелось еще что-то сказать, но в двери уже стоит какой-то секретарь, похожий на крупную мышь, поэтому он забирает свой сверток и уходит. Идти он старается свободно и с достоинством, чтобы по нему не столь сильно было видно, насколько он разочарован.
Рошко везет его, закутанного в меха, домой. На крыши халуп нападало снега, так что сани скользят легко, словно бы летели. Перед самым Рогатином из этого сияния возникает кавалькада саней и санок, а на них полно иудеев. Все они устраивают ужасный гвалт и исчезают в ослепительной белизне. Ксёндз еще не знает, что дома его ожидает давно ожидаемое письмо.
О чем пишет Эльжбета Дружбацкая
ксёндзу Хмелёвскому в феврале 1756 года
из Жеменя над Вислокой
Хотелось бы мне тебе, Дорогой Друг, писать чаще, но моей дочери скоро рожать, так что на меня, старуху, навалилось все управление двором, поскольку зять мой в путешествии, которое затянулось на месяц по причине снегов, столь ужасных, что большая часть дорог сделалась вообще непроезжей, та еще и реки разлились, отрезая людские поселения от широкого света.
Так что с утра встаю и помчалась: коровники, хлева, курятники, сохранение того, что принесли мужики – чуть ли не с самого рассвета заботы про молоко, буханки хлеба, сырники и творог, копченое мясо, откормленную птицу, жиры, муку, крупы, грибы, садовую сушку, жареные на меду конфекты, про воск и свечной жир, масло для ламп и на постные дни, про шерсть, пряжу, кожи на верхнюю одежду и на сапоги. Чтобы утром положить хлеб на столе, нужно много, очень много перед тем наработаться, причем, людям совместно и по отдельности. А прежде всего – женщинам. Это они крутят жернова, прялки, приводят в движение ткацкие станки. Именно под их надзором дымят коптильни, растет тесто в квашнях, походят хлебы в печах, дожимаются формы свечей, сушатся травы для домашних аптек, солится сало и грудинка. Под их надзором гонят водку и заправляют ее пряностями, варят пиво, сытят меды, складывают запасы в кладовые и подвалы. Ибо на женщине стоят три угла дома, четвертый – на Боге.
Вот уже несколько месяцев не написала ни строчки и была бы рада, говоря по правде, немного отдохнуть от всего этого коловорота. Как тебе ведомо, у меня две дочки, а одна как взялась рожать, так уже четвертую дочурку на свет выдала. У нее все хорошо складывается, муж человек почтенный и уважаемый, к работе способный, и заметно, что оба они весьма близки друг другу. Чего еще желать, как не такой человеческой близости?
На все я стараюсь смотреть со спокойствием, хотя хлопот и много. Почему оно так бывает, что у одних в жизни избыток всего, а у других недостаток? Не только материальных благ, но и занятий, всяческого времени, счастья и здоровья. Разве нельзя было бы поделить поровну...
Один раз уже просила Софию Чарторыйскую помочь мне продать мое вино, поскольку делаю я хорошее вино, но не виноградное, а из лесных плодов, а в особенности – из шиповника. Оно крепкое, а его аромат все согласно хвалят. И Тебе, Благодетель, несколько бутылок вышлю.
И вот, когда пишу, неожиданно открываются двери и вбегают девчонки, которые гонятся за Фирлейкой, потому что в дом пришла с грязными лапами, и нужно эти лапы вытереть, но собака убегает между ножки мебели, оставляя за собой грязные следы, словно печати. Всегда, когда гляжу на нее, на эту кроху божьего создания, думаю я о Тебе, Дорогой Друг. Как вам живется, здоровы ли? И – прежде всего – как идет Ваш великий труд. Девицы пищат и вопят, собака совершенно не понимает всего этого гвалта, когда же самая меньшенькая падает прямо на доски пола, пес, считая, будто бы это забава, начинает весело таскать ее за платьице. Ох, предстоит большая стирка, Благодетель вы наш.