- Во-вторых, - продолжает свое Нахман, - творение, как бесконечно малая часть божественного разума, кажется Ему безразличным, и он вовлечен в это творение только лишь едва-едва; с человеческой точки зрения это безразличие мы можем рассматривать буквально как враждебность.
Моливда одни духом выпивает вино и со стуком ставит кубок на стол.
- В-третьих, - тихим голосом тянет Нахман, - Абсолют, как бесконечно совершенный, не имел никакой причины создавать мир. Та его часть, которая, все же, привела к сотворению мира, должна была перехитрить остальную часть, и все так же обманывает ее, а мы принимаем в этих партизанских действиях участие. Доходит до тебя? Мы принимаем участие в войне. И в-четвертых: поскольку Абсолюту пришлось ограничить себя, чтобы появился законченный мир, наш мир является для Него изгнанием. Понимаешь? Чтобы сотворить мир, всемогущий Бог должен был сделаться слабым и безвольным, словно женщина.
Они сидят молча, обессиленные. Отзвуки пиршества возвращаются; слышен голос Яакова, рассказывающего неприличные шуточки. Потом уже совершенно пьяный Моливда долго хлопает Нахмана по спине, так что это даже становится предметом не самых изысканных хохм; конце концов он укладывает свое лицо у него на плече и шепчет в рукав:
- Я это знаю.
Моливда исчезает на несколько дней, затем на день-два возвращается. Ночует тогда у Яакова.
Когда они сидят до самого вечера, Гершеле засыпает горячую золу в тандир, глиняную печку в земле. Они опирают на нем ноги; приятное, мягкое тепло продвигается вместе с кровью выше и выще, разогревая все тело.
- Он, случаем, не цибукли? – спрашивает Моливда у Нахмана, глядя на Гершеле. Так турки называют гермафродитов, которых Господь снабдил таким образом, что они одновременно могут считаться и мужчиной, и женщиной.
Нахман пожимает плечами.
- Это хороший мальчик. Очень преданный. Яаков любит его.
Через мгновение, чувствуя, что его откровенность обязывает Моливду к подобной откровенности, он говорит:
- А вот правда ли из того, что говорят о тебе, будто бы бекташит?
- Так говорят?
- И то, что ты был служил султану... – Нахман мнется, - шпионом.
Моливда смотрит на свои сплетенные пальцами ладони.
- Знаешь, Нахман, держаться с ними – дело хорошее. Потому я с ними и держучь. – Через мгновение он прибавляет: - Да и в том, чтобы быть шпионом, ничего плохого нет, лишь бы таким образом послужить какому-нибудь добру. Это ты тоже знаешь.
- Знаю. Чего ты хочешь от нас, Моливда?
- Ничего не хочу. Ты мне нравишься, ну а Яаковом я восхищаюсь.
- Ты, Моливда, разум высокий, запутавшийся в приземленные вещи.
- Тогда мы похожи друг на друга.
Только Нахмана это, похоже, не убеждает.
За несколько дней перед выездом Нахмана в Польшу Моливда приглашает их к себе. Те приезжают верхом, а с ними странная бричка, в которую грузятся Нуссен, Нахман и все остальные. Яаков с Моливдой едут спереди верхом. Продолжается это часа четыре, потому что дорога трудная, узкая и ведет под гору.
По дороге у Яакова замечательное настроение, и он поет своим замечательным, громким голосом. Начинает с торжественных песен, на древнем языке, а кончает еврейскими припевками, которые на свадьбах исполняет бархан-шут, чтобы повеселить гостей:
Что такое жизнь,
Как не пляска на могилах?
Закончив эту, он заводит скабрезные песенки про брачную ночь. Сильный голос Яакова отражается эхом от скал. Моливда едет в полушаге за ним, и внезапно до него доходит, почему этот странный человек так легко объединяет людей вокруг себя. Во всем, что он делает, Яаков до конца правдив. Он будто бы тот колодец из сказки, в который, когда кто-нибудь что-либо крикнет, тот всегда ответит точно так же.
Рассказ Яакова про перстень
По дороге они отдыхают в тени оливковых деревьев, имея перед собой вид на Крайову. Каким же маленьким кажется теперь этот город – словно носовой платок. Нахман садится возле Яакова и притягивает к себе его голову, словно бы в какой-то игре. Яаков поддается, и какое-то время они возятся, будто молодые псы. Тогда Моливда думает про них: дети.
На таких вот стоянках в путешествии всегда должен быть какой-то рассказ. Пускай даже такой, который все знают. Гершеле, несколько надутый, требует про перстень. Яакова не надо упрашивать, и он начинает рассказывать.
- Жил-был однажды некий человек, - заводит он. – И был у него необычный перстень, который передавали из поколения в поколение. Тот, кто этот перстень носил, был счастливым человеком, все ему удавалось, но и в таком благополучии не терял он сочувствия к другим, никогда он не уклонялся от того, чтобы помогать им. Таким образом, перстень принадлежал добрым людям, и каждый из них передавал его своему ребенку.