И тут вдруг задумчивый Мишка встал. Уже выйдя на перекрёсток, прямо посередине дороги. Мне бы, дураку, соскочить с арбы и подойти к нему, попробовать договориться, прощенья попросить. Но я растерялся и в панике только нахлёстывал упрямца и орал на него.
Мишка ни с места. И только выражение лица обиженное. Я его толкаю вперёд, назад – Мишка как вкопанный. Тут стали прохожие подходить и водители машин, которым мы с Мишкой мешаем проехать. Все со своими советами, все принимают горячее участие – одни тянут осла, другие лупцуют. Чувствуя, что скоро моего Мишку линчуют, я бегом припустился за хозяином, благо ещё не очень далеко отъехали. Прибежали мы с ним обратно, хозяин о чём-то пошептался с Мишкой, потрепал его за ухом и… Мишка пошёл. Я быстро вскарабкался на арбу, а хозяин осла пошёл обратно домой.
Вот так я получил наглядный урок об ослиной поговорке. И ещё о том, что разговаривать со всеми надо уважительно. Даже с ослами. Не так, как мои друзья со мной разговаривают. Конецкий им не щоколад…
А он вон как умно про непьющих написал. Я прямо заложил эту страничку и пошёл жене показать. А она без всякого пиетета перед большим писателем:
– Ой, да свинья грязь всегда найдёт! Все вы горазды придумывать уважительные причины для своего алкоголизма!
Вот и поговори с ней после этого об искусстве! Хуже Владика!
Перечитал я написанное – да, такое только сильно опившись псевдолимонадом, можно придумать. А я ведь ничего не придумывал – не умею. Но чувствую, что всё равно бит буду.
Хорошее воспитание
Прежде было, если человек выдающийся, то на его доме табличку вешали соответствующую. Так, мол, и так, в этом доме жил и творил такой-то титан. И дом своей табличкой бахвалился ещё добрую сотню-другую лет. Теперь всё иначе. Такие таблички не в ходу – не на доме, а только на могилке впору списочек вывешивать, в каких домах живал покойник.
Это потому, что теперь здания долго не живут. Сколько я навиделся в своей длинной жизни, как строилось здание на моих глазах, как в нём потом долго жили люди или показывали кино и как потом это здание сносили в виду прихода в полную ветхость. А я за это время в ветхость не пришёл, что говорит всё-таки не столько об успехах медицины, сколько о качестве строительства. Да что там дома – города на моих глазах и памяти рождались, жили и умирали в страшных мучениях, придя в полную ничтожность. А ещё, глядишь, и со странами такое кино досмотреть доведётся.
Когда сестрёнка моя родилась, мне уже семь лет было. Взрослый, можно сказать, человек. И с новорождённой сестрёнкой наша семья переехала из глинобитной мазанки от дедушки с бабушкой в новенький бетонный четырёхэтажный современный дом. Я тогда не знал, что эти дома были рассчитаны всего на 20 лет, аккурат до построения коммунизма. А если бы знал, то подивился бы, как надолго. Ведь двадцать лет для семилетнего человека – целая вечность. И коммунизма ждать замучаешься.
Через двадцать лет эти хрущобы, как потом их стали называть, предполагалось разрушить, а вместо них построить каждому советскому человеку достойное жильё в соответствии с его возросшими потребностями. Но тогда нам наши новые дома казались очень красивыми и торжеством нашей страны над другими, тем более, что сравнить было не с чем – в других странах мы не бывали и твёрдо знали, что никогда не побываем.
Наш микрорайон красиво назывался вторым микрорайоном. Он же пока был и последним. А дом наш был предпоследним в микрорайоне и в городе. После последнего расстилались бесконечные для человеческого глаза холмы, служившие полигоном для нашего ближайшего соседа – танкового училища.
Танки очень пылили, и их пыль застилала глаза и меняла цвет всего в комнате. Мыть полы в новой квартире приходилось по два раза в день. Слава святителям, это был уже не паркет какой-нибудь буржуазный, а гладкий и дружелюбный пролетарский линолеум. Его легче было мыть.
Про аллергию мы тогда ничего не знали, поэтому с удовольствием дышали пыльным жарким воздухом.