Потом оказалось, что один месяц в году я должен проводить в больнице. И мне папа с мамой каждый день вкусностей приносили. И яблоки, конечно. Твёрдые, не мороженые, но что было делать? Я, лёжа на кровати, всё подбрасывал яблочко в потолок. Не яростно – чтобы оно в пюре не расползлось на моём лице, а чтобы сок их выпить можно через дырочку.
В больнице мне делали всякие больные уколы в глаза и в попу. Не знаю, чем они накололи мои доверчивые, как у колхозного буйвола, карие глазки, но видеть я стал очень хорошо. Правда, не вокруг себя, а назад, в прошлое. Наверное, очень больно было. Им. Мне. Нам.
Я и сейчас с охапкой пожухлых яблок стою на перроне у грустного вагона весёлого поезда и жду, когда выйдут улыбчивая Натела, ничего не понимающая в яблоках, и её папа, Гиви Михайлович Окуджава, уже всё понявший и пытающийся простить.
Он стоит на подножке и на меня смотрит с надеждой, что я не прощу.
А я и не прощаю, батоно Гиви. Спи спокойно, «брат беловолосый, стройный, добрый, молодой».
Я уже съел все яблочные косточки на земле, и яда их мне хватит до конца.
Жена моя покупает гордые своей красотой яблочки, а я люблю собирать пожившие уже, помягчевшие телом и потускневшие, как моя душа, и почерневшие, как моя память, фрукты.
Цвет титульной нации
В силу своей превосходящей всякие разумные размеры природной скромности всё забываю рассказать, как обо мне лет двадцать назад в японской детской энциклопедии написали. Вообще-то я не только рассказать забываю – о самом факте напрочь позабыл. А тут взялся перебирать книги – подрастающей младшенькой дочечке библиотеку составить – и мне эта энциклопедия японская возьми да попадись. Раскрыл я её на нужной странице – всё на месте, никуда не делось.
И после ожесточённой борьбы с одним из немногих своих недостатков – скромностью – решил сделать этот знаменательный факт всенародным достоянием, чтобы облегчить работу будущим биографам и библиографам.
Удовлетворённый сделанным, встал и прошёлся по комнате, радостно похлопывая себя по бокам, как бы убеждаясь, что да, вот именно об этом представителе российского этноса решили поведать своим детям умные японцы.
Походив минут десять, вернулся к столу и задумался. Обнародовать-то обнародовал, но ведь не совсем правду написал. Точнее, не полную правду. И всё из-за неё – сопротивляющейся ещё недобитой скромности.
А полная правда состоит в том, что в той замечательной энциклопедии не про меня лишь одного написали, а про всю мою семью. И не просто написали, а посвятили моей семье две страницы – полный разворот – с биографическими подробностями и множеством цветных фотографий. И это всё, что там было о России.
На этом можно было бы рассказ и закончить, но чувствую, что читатель мне не очень-то верит и будущие биографы и библиографы, глядишь, не удосужатся проверить этот факт, решив, что я в кои-то веки решил что-то придумать.
Поэтому я продолжу и обнародую все подробности, а подробности я придумывать не умею, это всякий знает. Я вообще ничего придумывать не умею – не наградил бог талантом. Но, может быть, для пишущего человека это и неплохо.
Сам я когда-то, ещё до того, как попал в японскую энциклопедию, был страшный книгочей. Читал всё, что под руку попадётся. И всё мне было интересно. Это потом я охладел к художественной литературе – перестал воспринимать сюжет. Прочту страницу, переверну её и следующую начинаю как новое произведение, начисто забыв, что было на предыдущей. Окончательно разучившись читать, вынужден был начать писать, чтобы совсем не забыть буквы. А тогда, когда я ещё был читателем, один только мой сумасшедший дядюшка превосходил меня по любви к печатному слову – он с упоением мог читать, скажем, школьный учебник физики или химии. Да ладно бы просто читать – прочитанное он потом подробно и безошибочно пересказывал.
В чём же тогда, спросите вы, было его сумасшествие? А этого разве мало? Я вот, будучи здравомыслящим, всякие учебники исключил из своего обихода ещё задолго до окончания школы.
Но дядя Асхат отличался от нормальных людей не одним лишь запойным чтением учебников и специальной литературы, он ещё совсем не ел хлеба. Понимаю, что это как раз, по мнению многих, не является признаком душевного заболевания, хотя я придерживаюсь другого мнения. К тому же он не просто не ел хлеба, а по убеждению. Дядюшка был убеждён, что весь хлеб отравлен – яд специально добавляют прямо на хлебозаводах. Я уже ребёнком был очень вдумчивым и любознательным, поэтому попробовал уяснить для себя систему его взглядов. На мой вопрос, почему же он ест всё остальное, ведь никто не мешает добавить отраву во все продукты, он вполне резонно отвечал, что это сложно. Потому что разные люди едят разные продукты и травить всё подряд слишком накладно. А хлеб едят практически все, поэтому достаточно яд подсыпать только в хлеб. Против этого мне нечего было возразить, а вопрос, зачем вообще нужно подсыпать яд, у меня почему-то не возникал – это казалось естественным и само собой разумеющимся. Другой особенностью дядюшки, из-за которой окружающие считали его нездоровым, были его больные ноги. (Перечитал последнее предложение и порадовался – хорошо написано!) Только попрошу не делать поспешных выводов о семейном безумии – я сейчас объяснюсь. Дело в том, что дядюшка занимался самолечением. Чувствую – не убедил, а только укрепил в мысли о генном сбое в нашей семье, ибо самолечением у нас не занимается только мёртвый. Но у дядюшки был весьма особый, не вполне обычный даже для самолечащихся рецепт – чтобы ноги не болели, он мазал их вареньем. Причём неважно каким – всякое годилось.