Я, смущаясь, что подвёл, сказал тестю, что, пожалуй, дальше я с ним не поеду, а вернусь-ка я лучше домой. Он не возражал. Кое-как я добрался до дому – спасибо сердобольным соотечественникам – и снова попросил соседа свозить меня в травмпункт. Хоть и стыдно было беспокоить эскулапов по пустякам, но очень уж нога болела.
Там дежурил уже знакомый мне постоянно весёлый или навеселе травматолог. Он меня узнал и радостно поприветствовал:
– А-а-а, снова симулянт пожаловал!
Но не выгнал сразу, а, осмотревши ногу, опять отправил на рентген. На сей раз результат его порадовал – изучив снимок, он с удовлетворением похвалил меня:
– Молодец! На этот раз хорошо постарался!
Он пригласил меня порадоваться вместе с ним и показал на снимке, что лодыжка моя разбита теперь вдребезги. Доктор поинтересовался ещё, чего это я, дурак такой, из Подмосковья с этой ногой своим ходом добирался, а сразу не вызвал скорую.
– Да неловко как-то было, вдруг опять ничего серьёзного… Неудобно пустяками людей отвлекать! – промямлил я.
Он посмотрел на меня внимательно и спросил, не стукнулся ли я ещё и головой при последнем падении? Я его радости разделить не мог, хоть и пытался, а он не мог понять, почему я такой скучный, похожий на ушибленного на голову, и не хочу веселиться вместе с ним.
Следующие три месяца я провёл на костылях.
2
Всё это хоть и не имеет никакого касательства к поездке в Лапландию, о которой я собирался поведать, но возможно, как-то объясняет одну из причин, по которой я не люблю зиму.
Итак, в этот раз мне отвертеться не удалось. Тем более, что теперь жена моя для верности ещё и соседей на помощь привлекла. В том смысле, что и они тоже поедут. Не понимаю, им-то зачем это надо было – они уже были там в прошлый Новый год – но допускаю, чтобы мне досадить.
И не успел я оглянуться, как соседушка мой ещё в начале октября уже нам домики зарезервировал за Полярным, будь он неладен, кругом и автомобили зарентакарил. Отступать было некуда, пришлось ехать. В самом конце декабря вместо того, чтобы собирать урожай кумкватов и помело, я отправился в Хельсинки, да ещё с пересадкой в Мюнхене. Как это всё мучительно! Вот правильно же говорят – всему своё время. Когда-то был я молодым – мне за счастье бы любое путешествие! Но тогда не было никаких, разве что в соседний кишлак. А теперь езжай куда хочешь, а уже не хочется. Всё не вовремя.
Глубокой ночью прибыли в Хельсинки, в аэропорту нашли свой автомобиль и поехали. У нас промежуточная точка ночёвки была забронирована – коттедж в шестистах километрах от Хельсинки. Там мы должны были дожидаться своих соседей, прилетающих завтра из Амстердама.
При выезде из столицы термометр в машине показывал восемь градусов мороза снаружи, что плохо, конечно, но терпеть можно. Но чем дальше мы продвигались на север, тем цифры на приборном щитке становились всё тревожнее и тревожнее, пока не достигли тридцати двух градусов, причём со знаком минус, если кто забыл. И я совсем загрустил, вспоминая, как прозорлив я был, несколько лет уклоняясь от этого путешествия. Почему-то вспомнился старый анекдот про попугая, который на советскую власть вслух очень ругался, и хозяин его на пару часиков в холодильник запер. А потом, вынувши почти окоченевшую птичку, вопросил ласково:
– Ну, что, сволочь, понял теперь, чем Сибирь пахнет?
Не знаю, понял ли попугай, но я, вспомнивши анекдот, и Сибирь вспомнил, и то, как она пахнет. Дело в том, что я там когда-то жил. В самой, что ни на есть сибирской Сибири.
Было мне тогда года четыре или пять. И жил я с родителями в глухой тайге в нескольких сотнях километров от Красноярска. Городок наш был, видимо, очень небольшой, потому что тайга начиналась прямо при выходе из подъезда нашего дома. И вот там снег был такой, какой я увидел в сердце Финляндии – ослепительно белый, чистый и честный. Никогда я потом такого чистого снега до Финляндии не видел ни в Москве, ни ещё где бы то ни было. Всё было белым вокруг моего подъезда и чистым, и лишь чёрные деревья чуть поодаль убредали в глухую тайгу, чтобы ещё сильнее обнажить ту белизну вокруг, что так слепила глаза.
И вспомнив ту красноярскую тайгу, я понял, почему Булат Окуджава написал когда-то: Там так же полыхают густые краски зим. Раньше-то я думал, что это для красного словца как-то или для ритма – ведь летние краски намного богаче зимних. Но нет, летние богаче, действительно, у зимы их всего две, но какие же они густые!