В ответ девушки забрали банку пива с моего столика и ушли, не вступая в коррупционные переговоры.
Им нужно было развозить напитки для остальных пассажиров, и они были настроены очень решительно. Однако, дойдя до середины салона, авиадивы вдруг застопорились и стали совещаться.
Они были далеко от меня, да и неважно – я в немецком не силён. Но я точно знал, что говорят они обо мне – их нечаянные взгляды выдавали.
Не договорившись, они вызвали по радиосвязи старшую. Старшая примчалась и совещание продолжилось. Потом старшая ушла – не иначе как канцлеру Меркель пошла звонить.
Мне было очень неловко – столько хлопот принёс!
Наконец, старшая вышла с банкой холодного пива в руках и направилась прямо ко мне:
– Это вам, херр!
На мои благодарности и предложение принять хотя бы два евро она замахала руками и убежала.
Я пил солёное пиво. Потому что со слезами оно перемешалось. Немцы, конечно, очень правильные люди, но не это главное. Главное, что они – люди. И вид несчастного старика, у которого они отняли баночку пива, не позволил им дальше безукоризненно выполнять свои строго регламентированные должностные инструкции. И они скинулись втроём по одному евро, чтобы ничего не нарушить.
2
Когда я вышел из самолёта во Франкфурте, я не сразу вспомнил о другом моём атрибуте, который, оказывается, как и туфли, был специально куплен на один раз для презентации моей книги в ЦДЛ.
Нет, Ритуля моя не такая непрактичная – она была уверена, что для презентаций книг её мужа следует иметь два костюма: на утренние и на вечерние заседания. И я ей за это бесконечно благодарен. Непременно нужна женщина, которая мало того что рядом с тобой, так ещё и уверена, что ты гений. И ни в коем случае нельзя её в этом разочаровывать. Тогда даже бездарный человек может сделаться талантливым – перед женой обманщиком оказаться неудобно.
Я ведь вообще писать когда-то начал потому, что мне обманщиком выступать было неудобно. В переделкинском Доме творчества писателей ко мне почему-то хорошо относились: и машину мою на территорию пропускали, и номера мне, что получше, двухкомнатные, давали, презрев каких-то настоящих членов Союза писателей. И в Центральном доме литераторов тоже после какого-нибудь мероприятия мне интимно вкладывали в ручку билетик на узкий междусобойчик, чтобы выпить-закусить в приличной компании. А я ведь тогда ещё ни одной заметки не написал, если не считать институтскую газету – просто был директором дома-музея Булата Окуджава в Переделкине. И то случайно на этой должности оказался. Меня, конечно, с должности скоро вычистили, но литературные администраторы всё равно поселяли меня в Доме творчества и встречали с объятиями в ЦДЛ. И я чувствовал себя неудобно, потому что занимаю чужое место.
Однако вернёмся к атрибуту, о котором мне пришлось вспомнить, – к брюкам. Жена настояла, чтобы я их надел, а то в шортах немцы меня не поймут, тем более что у них там всего десять градусов тепла.
Я ей пытался возражать:
– А что, в штанах меня немцы сразу за своего примут?
– Нет, конечно, но хотя бы на короткое время тебе удастся усыпить их бдительность.
Усыпить немецкую бдительность не удалось. Презентационные штаны падали с меня, как осенние листья с дерева – неторопливо, но неуклонно. Мне надо было останавливаться всякий раз, чтобы подтянуть их, потому что одна моя рука была занята сумкой от лаптопа, в которой был недоеденный сэндвич и пара запасных носков, а другая – корзинкой с собачкой, забыл, какой породы, но хорошей – очень мелкая. И останавливаться нужно было заранее, чтобы совсем не оконфузиться. Дело в том, что меня начали мучить сомнения, не забыл ли я надеть трусы. Наверное, нет – жена должна была проследить. Но как можно быть абсолютно уверенным?
Тем более что она меня уже один раз подвела в прошлом году. Как раз когда мы улетали в Москву на презентацию моей новой книги и на меня впервые надели эти не желающие скрывать мою сущность брюки. Но тогда они были с подтяжками, и им пришлось безропотно выполнять свою функцию. Нет, с брюками тогда всё получилось нормально, но в аэропорту вылета обнаружилось, что я уехал в домашних шлёпанцах. Жена сокрушалась, что не доглядела, но, к счастью, ещё не успел отъехать провожавший нас мой друг Феликс, а у нас с ним один размер. Так что Феликс обратно в Лимасол уехал в моих шлёпанцах. И это очень благородно с его стороны, потому что он всякий раз, проигрывая мне в нарды, упрекает меня в антисемитизме:
– Вот не любите вы нас…