Однако что это я всё о пиве и вине, как будто в мире нет больше ничего интересного! А то ещё подумает кто-нибудь, что я пьющий. Я мог бы сейчас и про другое что-то интересное вспомнить, но водку мы решили не пить, потому что с утра пораньше для меня была назначена насыщенная экскурсионная программа. Друг специально приготовил мне верёвочку – штаны подвязать.
Поэтому в пятом часу утра мы угомонились, чтобы встать пораньше и продолжить моё знакомство с самой западной из Германий. Даже пива допивать не стали. Потому что на всю мою любознательность был отведён только один день – утром следующего дня мы должны были уже выезжать в аэропорт, причём в Голландию.
Но хозяин попросил меня всё же не будить его раньше девяти утра, зная моё пристрастие к раннему пробуждению.
Это один из главных моих талантов – просыпаться в назначенное время без всякого будильника. Даже если я спать лёг за полчаса до этого. И обычно я себе назначаю очень ранний час для просыпания. Очень страдал я в своей жизни от окружающих и зачастую бывал бит за этот свой талант, пока не понял, что люди завистливы и не терпят чужих достоинств. Например, в раннем детстве меня оставляли пару раз под выходной на ночёвку в семье сестры моего папы – моей тёти, значит. И я в шесть утра в воскресенье начинал всех приводить в чувство. Потому что папа всегда говорил мне, что те, кто спят после шести утра, это уже больные люди. А нормальные люди встают не позже пяти. Меня перестали приглашать на ночёвку.
Папы уже нет, и я теперь никого не бужу, а когда мне хочется продуктивно поработать, я просыпаюсь в три часа, и это самое лучшее время для тех, кто понимает. Никого рядом нет, никто не мешает.
Перед сном я, так счастливо и неожиданно оказавшийся в Германии, ознакомился ещё и с одной из ванных комнат гостеприимного хозяина, в которой запросто могли бы проводиться заседания Малого Совнаркома, куда так торопился герой Ильфа и Петрова, что не сумел дождаться окончания первой брачной ночи.
Принимая душ в этой ванне, я почему-то вспомнил, как мне папа, когда мне было девять лет, пообещал по рублю в неделю за каждый неизгрызенный ноготь. Хороший бизнес. И я почти отрастил их, но тут меня родители в ванну загнали, чтобы я отмок как следует – ципки на руках и ногах моих свирепствовали. И я долго отмокал, час, наверное. Все ногти успел сгрызть до основания и в кровь. Мама, увидев меня, разрыдалась и отходила меня первым, что попалось под руку – шлангом от стиральной машины.
Вот тебе и бизнес! Уговор-то был только о поощрении, о шланге ничего не говорилось.
3
Утром мы позавтракали на скорую руку и выдвинулись пешочком по городку прогуляться. Маленький – всего шесть тысяч жителей – уютный городок, где мой друг живёт с семьёй, находится на самом, как я уже сказал, западе Германии, километрах в двадцати от Люксембурга.
Было воскресенье, и всё, буквально всё было закрыто, даже булочные и киоски. И людей тоже не было на улицах. Тем лучше – ничто не портило моего впечатления. А впечатление у меня было такое, что всё вокруг – это какая-то дореволюционная открытка, раскрашенная щедрой на краски детской рукой. В этом маленьком кишлаке в семистах километрах от Берлина всё выглядело сказочным, как в диснеевских мультфильмах. И древняя крепость на холме, и старый костёл, и река, протекающая через центр городка в глубокой расщелине, с водопадами и запрудами, и лепящиеся друг к другу домики один краше другого – всё было иллюстрацией к какой-нибудь сказке братьев Гримм.
Я испытал счастье от увиденного в никому не известном, но не забытом богом городке и проникся бесконечным уважением к его жителям. Всюду цветочки – и на окошках, и возле дверей в квартиру. Ну, хоть бы где-нибудь один малюсенький окурочек бросили, чтобы не так сильно меня расстраивать.
Да-да, расстраивать! Ибо душа у меня очень большая и вместительная, и я могу одновременно испытывать и безмерное счастье, и безысходное горе. А последнее чувство всё больше и больше брало верх в моей душе.
Я вдруг представил себе русскую деревню в семистах километрах от Москвы, и слёзы навернулись на глаза. Я на слёзы очень богат, потому и смеюсь всегда, чтобы обмануть читателя. Неудобно же мужику плаксой выступать.
Боже, да за что же нам это всё?! Я, конечно, знаю, за что, но не хочу сейчас эту тему развивать, тем более, что бесполезно.
Очень хорошо помню, как младшим ещё школьником я начал задавать неудобные вопросы учительнице. А она мне незлобиво, как несмышлёнышу, объясняла, что очень большие потери мы понесли в войне, поэтому долго восстанавливаемся. Я тогда ещё не знал, что всю Германию в той войне стёрли в мелкий порошок, а всё, что случайно осталось нетронутым, мы вывезли к себе.