Я ехал в Лондон один. Был прекрасный июньский денек. В полях косили сено, по обеим сторонам дороги росли лютики. Шуршали шины, я ехал со скоростью семьдесят миль в час, удобно откинувшись на сиденье, легонько придерживая пальцами руль. Впереди, на дороге, показался голосующий человек. Я притормозил рядом. Я всегда брал попутчиков. Я по собственному опыту знал, каково это — стоять на обочине загородного шоссе и смотреть на мчащиеся мимо машины. И я терпеть не мог водителей, которые делали вид, что не замечают, меня, особенно водителей больших машин, где много места оставалось незанятым, Роскошные авто редко останавливаются. Подвозят обычно маленькие машины, старые и обшарпанные, которые уже битком набиты детьми, а водитель говорит: думаю, еще одного мы как-нибудь втиснем.
Голосовавший просунул голову в окошко и спросил:
— Едете в Лондон, шеф?
— Да, — ответил я, — забирайтесь.
Он сел, и я поехал дальше.
Это был человек маленького роста, с крысиным лицом и серыми зубами. Его глазки, темные, юркие и умные, тоже напоминали крысиные, а уши были слегка заострены кверху. На нем была матерчатая кепка и серая куртка с огромными карманами. Серая куртка, быстрые глазки, заостренные уши — все делало его похожим на гигантского крысочеловека.
— Вам куда в Лондоне? — спросил я его.
— Мне насквозь, — сказал он. — Я еду в Эпсом, на скачки. Сегодня день скачек.
— Точно, — сказал я. — Жаль, не могу поехать туда с вами. Я люблю ставить на лошадей.
— Я никогда не ставлю, — сказал он. — И никогда не смотрю скачки. Дурацкое занятие.
— Зачем же тогда вы едете? — спросил я.
Вопрос ему, похоже, не понравился. Его маленькое крысиное личико абсолютно ничего не выражало, он сидел молча, уставившись вперед на дорогу.
— Вы, наверное, обслуживаете тотализатор? — сказал я.
— Это еще глупее, — ответил он. — Тоже мне удовольствие — возиться с какими-то паршивыми счетчиками и продавать билеты идиотам. Это любой дурак может.
Последовало долгое молчание. Я решил больше ни о чем его не спрашивать. Я помнил, как меня раздражали расспросы водителей, когда я так же ехал попутчиком: Куда вы едете? А зачем? Кем вы работаете? Вы женаты? У вас есть подружка? Как ее зовут? Сколько вам лет? И так далее и тому подобное. Я ненавидел это.
— Прошу прощения, — сказал я, — меня, конечно, не касается, чем вы занимаетесь. Беда в том, что я писатель, а писатели ужасно любопытны.
— Вы пишете книги? — спросил он.
— Да.
— Писать книги — здорово, — сказал он. — Это надо уметь. Я тоже свое дело умею делать. Вот кого я презираю — так это тех, кто всю свою жизнь тянет скучную канитель и ничего другого не умеет. Понимаете?
— Да.
— Ведь секрет в том, — сказал он, — чтобы достичь большого мастерства в чем-нибудь одном, но очень-очень трудном.
— Как вы, — сказал я.
— Точно. Как вы и я.
— А почему вы думаете, что я мастер своего дела? — спросил я. — На свете полно плохих писателей.
— У вас не было бы такой машины, если бы вы не были мастером, — ответил он. — Такая штучка, наверное, стоит кучу денег.
— Недешево.
— А сколько она выжимает? — спросил он.
— Считается, что сто двадцать девять миль в час, то есть почти двести десять километров, — ответил я.
— Спорим, нет?
— А спорим, да?
— Все автомобильные компании лгут, — сказал он. — Можете купить какую угодно машину, но она никогда не выжмет столько, сколько обещают в рекламе.
— Эта выжмет.
— Докажите, — сказал он. — Давайте, шеф, прямо сейчас, посмотрим, что она может.
У Шалфонт Сент-Питер есть развязка, а сразу за ней — прямая двухполосная дорога. Мы выехали на прямую, и я выжал педаль газа. Машина прыгнула вперед, как ужаленная. Примерно через десять секунд мы давали уже девяносто миль в час.
— Здорово! — кричал он. — Блеск! Жмите! Я выжал педаль газа до упора и держал ее.
— Сто! — кричал он. — Сто пять! Сто десять! Сто пятнадцать! Продолжайте! Не сбавляйте!
Я ехал по правой полосе, и мы проскочили несколько машин, как будто они стояли на месте: зеленую „Мини“, большой „Ситроен“ кремового цвета, белый „Лендровер“, огромный грузовик, оранжевый микроавтобус „Фольксваген“…