К чёрту. Он не эксгибиционист. Никуда он завтра не пойдёт.
— Пойдёшь. Пойдёшь, гадина, — Книжник озлился на самого себя столь яростно, что даже дёрнулся — нервно и истерично. — Не всё тебе, душенька, книжки-то читать. Впервые-то за тридцатник сделай чего-нибудь ради своей Истины. Из принципа смогу, из голого принципа!
Книжник бесновался несколько часов, уснул обессиленный и жалкий. Утро пятницы влило в него новые силы, он смог-таки проанализировать себя честно… или относительно честно… Как мог.
Ушёл с работы пораньше, добрёл до церкви. Илларион был во дворе и заметил его издали. Адриан глубоко вздохнул, с ужасом думая о предстоящем. Ему уже и Истина была не нужна, держался он только на том, что сам же теперь осознал как грех — на гордыне, которая мешала струсить и вовсе сбежать ко всем чертям. Впрочем, было и ещё что-то, какая-то надежда на что-то, что не может не последовать за такой болью. Даже то, что она пройдёт… и то будет обретением.
…Илларион привёл его в маленькую комнату, где, кроме стола со скошенной столешницей и огромной иконы Христа в полный рост, ничего не было. Адриан начал говорить и проговорил всё, что мог. Потом, заметив, что ногти до крови впились в ладонь, разжал пальцы. Неожиданно заговорил свободнее, рассказал то, что и просто забылось, потом поймал себя на том, что не может остановиться. Несколько раз смотрел на Иллариона, но видел на его лице лишь отрешённое спокойствие. На его голову лёг нарамник Иллариона, который назывался, как потом узнал Адриан, епитрахилью. Он, по слову монаха, прикоснулся запёкшимися губами к тяжёлому позолоченному окладу Евангелия и лежащему рядом кресту. Илларион, напомнив ему, что завтра в два ждёт его, методично перечислил, что ему взять с собой. То, что он ничего не говорил о только что закончившейся исповеди, было недоумением, но и облегчением.
Адриан кивнул и побрёл домой.
С ним происходило что-то непонятное. Всё, что так страшило его в исповеди, осталось позади, но он, испытав лишь короткое, совсем мимолётное облегчение, снова затосковал. Ощущение было висельное. Пришёл к себе, почти без сил упал на диван. Ну, что ты, твердил он себе, ведь всё прошло…
Неожиданно Книжник понял, что причина его состояния скорее всего недомогание, ну да, это ломит виски и болит голова. Это физическое. А с чего ей болеть, этой чёртовой голове? А между тем голову сжимало как обручем, казалось, в ней перекатывается колючий огненный шар, изнутри давило на глаза так, что казалось, они сейчас просто выдавятся из орбит. Может, ванна? Пошатываясь, Книжник добрался туда и открыл воду. Потом дополз до кухонного шкафа, трясущимися руками вытащил бутылку коньяка. Залпом опрокинул в себя стакан. Ему должно полегчать…
Ничуть не бывало. Или коньяк оказался просто подкрашенным чаем, или спасти его, смертельно раненого кота, мог только глоток бензина. Книжник бултыхнулся в ванну, но горячая вода не согревала, он трясся от внутренней дрожи, не мог унять тремоло в коленях и ладонях. Вылез. Взял початую бутылку, понюхал, попробовал на язык. Коньяк, будь всё проклято. Он опрокинул в себя остатки бутылки. Ну же… Снова упал на диван. В эту минуту шар в голове словно взорвался, разлетевшись на тысячу осколков. Книжник взвыл так, что испугался собственного воя. Боже мой, что со мной?!
… Книжник вдруг увидел его — отчётливо и определённо, — в паре метров от себя. Ужасное лицо скелетообразного существа было обтянуто змеиной кожей, но пугала не кожа, ужасали глаза черепа — нечеловечески жуткие. Кто это — понял почему-то сразу. Изо всех сил пытался отмахнуться, отодвинуть ужасающее видение, но чувствовал полное бессилие. «Ишь ты, не нравился Ивану-то Фёдоровичу его кошмар… На мой посмотрел бы…» Но неожиданно фантом растаял. Откуда-то проступил крест и всё погасло.
Книжник ещё чувствовал, что словно проваливается куда-то, а через минуту уже спал, свернувшись клубком и продолжая сжимать голову руками.
Наутро проснулся около десяти. Ничего не болело и, вспоминая вчерашнее, Книжник не мог понять, не сон ли это был, и только полностью опорожненная бутылка коньяка да остывшая ванна, воду из которой он забыл выпустить, подтверждали реальность вчерашнего.
Но теперь он почти не сомневался. Такими муками ложь не обретается, подбодрил он себя.
Сегодня он познает Истину.
…У купели стоял с улыбкой новорождённого младенца. Обряд воспринимал с каким-то детским радостным умилением. Incipit vita nova!..
Когда произошло чудо? Он не знал, не уловил начала. Илларион повёл его в храм. Адриан слышал слова монаха, но ловил себя на том, что они слабо доходят до сознания. Что-то звучало в нём самом, заглушая все звуки и слова. Илларион сказал, что ему нужно завтра причаститься, прийти к восьми на службу, Книжник кивнул и не заметил, как монах куда-то исчез. Адриан не покидал храм, но приблизился к огромной иконе Христа. Его, умилённого и тихого, почти неощутимо, но властно привлекло к ней.
В нём снова зазвенела — тихо и глухо, но неумолимо нарастая и накатывая волнами — симфония горного ущелья. Всё живое хвалит Господа! Это была она, Музыка Сфер, он снова слышал её! Но почему раньше он не мог понять её, не вмещал, не мог осмыслить? Впрочем, он и сейчас ничего не осмыслял. Понимание ушло, на его место заступило некое не осмысляемое ощущение, дающее, однако, чувство такого неколебимого убеждения, точнее, уверенности и доверия к этому новому неосмысленному, но прочувствованному, что любые словесные аргументы были бессильны.
Книжник вошёл в радикально иной опыт.
Истина есть, и Она была рядом. Но почему? Он стал истинным? Как? Ему казалось, что именно в последние годы он не жил и не искал — просто маялся жизнью. «Когда долго вглядываешься в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя…» Ну и что ты увидела в моих глазах, бездна? Почему ты так испуганно опускаешь глаза? Чего ты боишься? Почему убегаешь? Что произошло?
Но эти мысли скоро истаяли.
Вот ты, значит, какая, Моя Истина. Он тихо плакал, схватившись руками за деревянные поручни ограды, отделяющей алтарь от остального храма. Я нашёл Тебя. На душу снизошёл невиданный покой. Музыка не смолкала в нём, длилась, усиливалась и ликовала… Мысль о том, что понадобилось тридцать с лишним лет, чтобы прийти сюда, пронеслась в голове, но не вызвала ощутимой скорби, всё пустое. Он нашёл Её! Счастье и блаженство переполняли его, били через край, звенели ликующими аккордами.
Истина ходила с ним, Истина дышала с ним, Истина была в нём.
Однако скоро проступило новое понимание. Книжник понял, что никогда бы не смог найти Её. Всё обстояло иначе — это Она, его Истина, напряжённо и мучительно искала его, вела к себе, прогоняя сквозь строй бытийных обстоятельств, каждое из которых делало его всё более невосприимчивым к жизни. Нельзя приблизиться к Истине, не удалившись от жизни. Его очищало и убивало накопленную в нём за годы ложь, его влекло к Истине, и само это влечение вложила в него Она, его Истина.
Она избрала его, Она искала, манила и звала, и теперь обрела его!
На следующий день Адриан впервые причастился, проведя до этого на шезлонге балкона счастливую ночь. Читал Псалмы и Евангелие, упиваясь мелодикой строк, переполняясь их сокровенным, теперь вдруг открывшимся во всей полноте смыслом. Глаза и уши его распахнулись. Что раньше могло казаться ему странным, что не вмещалось в него? Почему? Ведь всё кристально ясно! После причастия и окончания службы спросил монаха, может ли он взять книги — те, что видел у него на полках?
Илларион кивнул и сказал, где висит ключ.
Книжник, подойдя к шкафу, подумал, что с его стороны глупо перелистывать их, прочтёт всё — разберётся. Он педантично загрузил сумку и два пакета книжными томами — и направился домой. Впереди был день, он погрузился в чтение, раскрыв первый том «Добротолюбия». За этим-то занятием и застал его Илларион, ошеломлённый исчезновением всех своих книг. Адриан был изумлён, «ведь ты же сказал, что можно…» Он и сам не заметил, как вдруг перешёл на «ты», на что монах ответил, что он не говорил, что нельзя, но зачем новообращённому монашеские труды? «Тебе нужна другая литература, для мирян». Кто может знать, возразил Книжник, какая литература ему нужна? Он прочтёт всё и определится.