— Я же сказал… Тьфу, это ты, Адриан!
Насонов медленно, словно ища нового выражения для лица, улыбнулся, распахнув объятья. Крепко стиснул его плечи. Вздохнул.
— Полторацкий заходил?
— Да, — поморщился Насонов. — Повадился клянчить.
— Когда он успел спиться-то? Почему?
— Не спиться, а сколоться. Он ещё в общаге дурные эксперименты ставил, ну а после, когда его из рыбного НИИ попёрли, сокращения там были жуткие, он и вовсе на иглу сел.
— Господи…
Насонов развёл руками. Потом подошёл к шкафу на кухне, вытащил коньяк, достал что-то съестное. Чуть подробнее, чем сообщил в письме, рассказал о защите. Выпили. Адриан боялся спросить о его здоровье и личных делах, и внимательно оглядывал гостиную. Казалось, что она убрана женщиной, и прикосновение женской руки ощущалось почти везде: и цветах в вазе на изысканном столике в углу комнаты, и аккуратно сложенном пледе, в кристальной чистоте оконных стёкол и в отсутствии следов пыли. Насонов заметил его взгляд.
— Угу. Я от тебя приехал — и выгнал её. Сказал, что постоянно помнить, что ради тебя пожертвовали потомством, не хочу. Есть жертвы, которых нельзя принимать.
Адриан метнул на него быстрый взгляд.
— Так… ты один сейчас?
— Да нет. Она — девочка субтильная… но по роже мне звезданула так, не поверишь, искры из глаз посыпались. Потом… она, сам понимаешь, из последней, девятой категории, почти мужик. Ну, мысль выразила, что это не жертва, а её свободный выбор, и решать это ей. А моё дело обещать ей и обеспечить — преданность, понимание, возможность заниматься наукой, достаток и покой. — Насонов помолчал, потом вяло продолжил. — Честно сказать — уйди она… я уже думал… С моего третьего даже вниз головой кинься — токмо искалечишься, веронал — как-то по-бабски, но где ж пушку-то взять? Решил, все-таки веронал. Какая разница? Что смотришь?
Адриан, точно, сжав зубы, пожирал его потемневшим взглядом.
— Я же не девочка субтильная. Если я дам тебе по роже, Алёша, у тебя метеориты из глаз посыпятся.
— Не сомневаюсь, — покладисто ответил Насонов. — Ладно, забыли, это была минута слабости и малодушия.
— Как бы не так, — Парфианов был обозлён всерьёз. — Запомни, любое посылаемое жизненное тебе испытание, во-первых, всегда по заслугам, во-вторых — по силам. Ты это заслужил, и ты можешь это перенести.
— Знаю, дерьмо я, и поделом мне.
— Дурак ты, а не дерьмо. Был бы дерьмо — девочка ушла бы.
— Пусть так. Не гляди ты волком, оклемался я, держусь. Хвост пистолетом. А знаешь, — Насонов вдруг усмехнулся, — что меня остановило? Не поверишь.
— И что же?
— Помнишь Эмилию Николаевну? Нашу латинистку?
Парфианов кивнул. Естественно.
— А неправильные глаголы третьего спряжения помнишь?
Адриан чёртовы глаголы помнил. Сдать без них экзамен было невозможно, и студенты изощрялись, как умели. Кто зазубривал их в алфавитном порядке, кто — запоминал по значениям, а Парфианов — что значит поэтическая натура — зарифмовал их по трое, и эта система даже удостоилась особой похвалы латинистки.
— И что?
— Да то… Я когда подумал… о веронале, вдруг взгляд на латинский учебник упал. Батюшки, думаю, а как же глаголы-то? Я же их неделю учил. Умрут со мной? И так их жалко стало. Расхохотался я и как-то успокоился. Я, кстати, всегда уверен был, что ни на фиг они мне никогда не понадобятся, учил — и матерился. А вот смотри-ка, жизнь мне спасли.
Адриан чуть успокоился, снова выпили.
Спустя полчаса в замке провернулся ключ, и на пороге комнаты вскоре появилась молодая женщина с пушистыми тёмно-каштановыми волосами и странными бирюзовыми глазами. Удивлял разрез глаз и какая-то необычная линия век, налегающая на глаза причудливым изгибом. Черты были очень отчётливы и правильны, в лице ощущались решимость и воля, и Книжник окончательно успокоился за друга.
Адриан хотел было рассказать о рождении племянника, но вовремя прикусил язык. В доме повешенного…
Начал уговаривать Насонова креститься и повенчаться. Тот вяло улыбался и пожимал плечами. Со стороны подруги Насонова Парфианов встретил куда большее внимание и заинтересованность, Елена расспрашивала о значении церковных обрядов, интересовалась, венчают ли некрещёных и надо ли вначале зарегистрироваться? Парфианов безошибочно понял, что настроена «субтильная девочка» серьёзно, и не сегодня-завтра Насонова потянут в ЗАГС. Исчерпывающе отвечал, подчеркнул, что одно дело — регистрация, и другое — благословение Божье на брак. Вещи разные и несопоставимые… Насонов улыбался, Елена задумчиво кивала.
Напоследок Насонов рассказал ещё несколько новостей, некоторые из которых, впрочем, особенно свежими не были. Их подружка по райхмановской квартире Танюшка Стадникова вышла замуж, но, говорят, не шибко удачно, муж сильно пьёт. Эта, как её там, «Прадхана с Мулапракрити» сошлась напоследок с Вершининым и занялись оба коммерцией, челноками в Турцию мотаются, тряпки возят. Случайно и нелепо погиб Шаронов, пошёл на обгон, вылетел на встречную. И Райхман. Умер. Сердце.
— Господи…
— Да, так вот…Гаевская, её снова оперировали, сейчас работает где-то в школе на окраине города. Ванда тоже в школе.
— Что? — Лицо Адриана отразило такое потрясение, что Насонов испугался. — В школе, в городе?
— Ну… да, а что?
— Детей учит?
Насонов понял и расхохотался.
— Ну… да.
Адриан поёжился. Насонов рассмеялся.
— А ты говоришь — каждому по делам его. А в итоге — Вандочки детей учат, Вершинины и Шелонские бабки гребут лопатой, а приличные девки за алкашей выходят.
— Божьи мельницы, дорогой Алексей Александрович, мелют медленно, но тонко.
— Ну-ну, — Насонов недоверчиво усмехнулся, но, провожая Парфианова, в подворотне неожиданно попросил… молиться о нём.
Адриан, обнимая его на прощание, ещё раз посоветовал креститься. «Ради меня». Насонов посмотрел ему в глаза и кивнул.
Возвращаясь к отцу, Адриан думал о том, сколь мало счастья видел он в судьбах тех, с кем когда-то связал университет. Всё как-то перекошено, нелепо, шиворот навыворот. Несчастный Полторацкий. Бедный Райхман. Шаронов… Парфианов вспомнил Танюшку. Сколько задора было когда-то в её карих глазёнках! Но Ванда… о! он почему-то был уверен, что она уехала в свою Эстонию. Но нет. Учит детей высоким идеалам. Ох…
На общем фоне Алёшка выглядел благополучно. Относительно.
А что удивляться? Люди забыли Бога, отвернулись от него, отрезали себя от Источника Вечной Жизни, Блаженства, Счастья. Чего же им ждать? Адриан вздохнул.
Кто-нибудь, кроме него, счастлив ли?
Глава 4
Ведь подлинное счастье — это ток Вечности в твоих жилах, живое присутствие Бога в тебе, без этого — всё ничтожно.
Книжник вернулся к себе, в ставший родным южный город. Вновь остановился в парке, вдохнул аромат магнолий. «Ночь. Южный город. Алгебра светил, неведомых скитальцу Одиссею…» Поймал себя на том, что хочет в Храм, к Своему Богу и к Иллариону. К девяти утра пришёл в офис, оформить командировку. Привычно прошёл через коридор, на ходу вынимая ключи. Остановился. Нет. Не померещилось.
На чёрном диванчике в коридоре для посетителей сидела Геля.