Книжник удивился. Но не тому, что она вдруг появилась, а скорее холодной бесчувственности сердца при виде этой женщины, с которой он когда-то почти полгода делил постель, а после ещё год бормотал во сне её имя. Тяжело вздохнул. По его лицу прошла болезненная гримаса, и она, заметив её, чуть вздрогнула. Парфианов внимательно вглядывался в её лицо, не мог начать разговор. Да и не хотел.
Удивительно. Как часто раньше думал о возможности встречи, подыскивал какие-то слова, что-то объясняющие, думал, где и как разыскать её. Она была для него Голубым Цветком Новалиса, паллиативом Истины в отсутствие самой Истины, но ещё с посещения Лавры — мысли о ней исчезли.
Книжник больше не любил. Но осознал это только сейчас. Некстати вспомнился Кант. А причём тут Кант? Неизвестно, как повёл бы себя Иммануил, явись ему оживший призрак невесты с того света. Книжник снова вздохнул и показал ей рукой на дверь своего кабинета. Она заговорила, и Парфианов опять удивился, насколько забыл её голос. Он показался чужим и далёким. Она тогда уехала в Москву с Вениамином. «Он говорил, что ты… просто выродок. Сказал, что давно любит меня…». В школьные годы ей казалось, что Шелонский… теперь она понимает, кто он…
— Он ведь налгал на тебя тогда, ведь то, что он говорил, неправда? — Она вопросительно посмотрела на него, сжимая пальцы узлом.
Адриан поднял на неё недоумевающие глаза. Что? Она уехала тогда вместе с Шелонским? Жила с ним? Ему это и в голову не приходило. Она, видимо, превратно истолковав его молчание, проговорила, что всё понимает. «Девчонки в офисе говорят, что ты ударился в религию и что у тебя роман с замужней женщиной…»
Что за дурочка? Впрочем, Книжник тут же отдёрнул себя. Она выросла в многодетной семье, и кто бы мог научить её не доверять вздорным сплетням, пониманию того, что только глупец бывает откровенен с первым встречным и допускает, чтобы его личные дела и тем паче чувства обсуждались на каждом перекрёстке?
Но мозгов у неё голове явно не доставало. Теперь Парфианов понимал это с абсолютной отчётливостью. Максимализм максимализмом, но ведь ей не семнадцать. Почему он не замечал этого раньше? «А может, она поглупела или…ты поумнел?», пронеслось у него в голове. Опустил глаза в пол. Да, теперь он смотрел через призму Истины, и все размытое ранее фокусировалось с невиданной чёткостью. Она осталась в том измерении, куда для него дороги уже не было.
Ну, а Шелонский… Лицо Книжник перекосило. Ванда… Воображение услужливо нарисовало сто раз виденную картинку — Керес с Полторацким и Шелонским. В глазах его потемнело. Но и в наступившей тьме оно продолжало работать, но теперь вместо Ванды была Геля. Парфианов потряс головой, стараясь прекратить игру дурного воспоминания. Снова поднял на неё глаза и снова поймал себя на тяжёлом чувстве полного отторжения. «Ударился в религию…» Дура. А она все вглядывалась в его лицо, ждала ответа.
Адриан вдруг подумал, что надо увидеться с Илларионом. Он знает о нём всё и, может, что-то посоветует. В конце концов, он сделал её женщиной и отвечает за неё — в той мере, в какой сама бедняжка, похоже, не способна за себя отвечать.
Он спросил, где она остановилась и не нужно ли ей помочь? Нет, она приехала на несколько дней к родителям. Отец болен. В Москве она, с тех пор, как Шелонский… как они расстались, работала в фотомагазине. Сейчас взяла две недели за свой счёт. Адриан кивнул. Сейчас ему нужно отлучиться, сказал он, в семь они встретятся на набережной. Она странно посмотрела на него, кивнула и вышла. Она не получила ответ ни на один из своих вопросов, ощутила его отстранённость и холодность и ничего не поняла.
Адриан направился прямо к Иллариону, решив, что если не застанет его дома, пойдёт в церковь и там дождётся. Но увидел монаха ещё издали, — с дарами. Тот часто ходил в местный хоспис, и видимо, сейчас возвращался оттуда. Он благословил Адриана и, без слов понимая, что тот пришёл по делу, иначе дождался бы службы, сел с ним во дворе на лавке.
— Что случилось?
Книжник коротко рассказал обо всём, не скрыл ни своих мыслей, ни чувств. За это время так привык исповедоваться Иллариону, что даже удивился тому, с какой лёгкостью высказал то, что мучило. Поймал себя на том, что просто не хочет принимать то решение, которое хочет принять. Истинное, но жестокое. Или жестокое, но истинное.
— Что мне делать?
Илларион усмехнулся.
— А что сам хочешь?
— Я не знаю, чего хочу. Легче сформулировать, чего я не хочу. Не хочу ни спать с ней, ни видеть её. Когда я шёл к тебе, я вдруг подумал, что мне впору слёзно благодарить Бога не только за мои обретения, но и за потери тоже.
— Умный ты мальчик, Адриан. Ну, а что она от тебя теперь хочет? Простить тебя? Или чтобы ты простил?
— Едва ли она мыслит в этих категориях. Как и твои однокласснички. Она, похоже, хочет восстановить статус кво пятилетней давности. Но я совсем не тот. Я мог бы пожалеть её… Нет. Не то. Мне стало её жаль. Как жалеешь голодную облезлую кошку. Но ту можно накормить и даже пустить в дом, пусть ноги греет. Но это же не кошка.
— Да.
Адриан поймал взгляд Иллариона.
— Да выскажись же ты, наконец, не томи меня!
Монах рассмеялся.
— Что ты пристал, окаянный? Твои любимые католики — что говорят? — Илларион смеялся над интересом Адриана к католицизму, и не упускал случая поддеть его. — Deus impossibilia non jubet? Бог невозможного не требует. Жить с женщиной верующий может лишь венчано, ну а как ты с ней венчаться можешь, когда сам же понимаешь, что не любишь? Как лгать пред Богом? Как там у твоего любимца, Достоевского? «Натянутая на себя епитимья»? Не натягивай на себя ничего, что отторгает душа. Ты действительно разлюбил. Я ещё не слышал, чтобы любящий любимую с облезлой кошкой сравнивал.
— Но что делать-то?
— Молись о ней.
Молись о ней. Кто бы сейчас помолился о нём? Книжник пришёл домой и в тоске повалился на постель. Странно, все эти годы он так спокойно жил один, ещё и улыбался, вспоминая Канта. Но вот — явился фантом прошлого. Но этого прошлого уже не было — не было прежде всего в нём самом. Он не хотел ничего, кроме того ощущения Божественного присутствия, что поселилось теперь в его душе. Вера — любовь к Господу — вот его счастье.
Илларион сказал ему однажды, что накал веры неминуемо спадёт, благодать отойдёт от него, крылья исчезнут. Он посмотрел тогда на монаха с невыразимым ужасом. Разве Любовь Божья может оскудеть в нём? Нет. Книжник тонул и растворялся в бездонных глазах Христа. Нет, его Истина никогда не оставит его. Как можно потерять обретённое и вошедшее в тебя, ставшее тобой?
До вечера ещё было далеко, и Парфианов к четырём пошёл в храм. У порога встретил Анну Викторовну, учительницу-пенсионерку, выучившую несколько поколений горожан. Она как-то рассказала Адриану свою историю. Рано овдовев, осталась с двумя детьми, как могли, помогали брат и мать. В конце восьмидесятых ушла из школы и с братом и племянником поехала в Болгарию, челноками. О том, как мыкались по вокзалам с тюками, ночевали, где придётся, предпочитала особо не распространяться. Но вернувшись, реализовали привезённое, и тут на руках у вчерашней учительницы, которая никогда не видела зараз больше двухсот рублей, оказалась сумма астрономическая. Её сотрясло. Пришло понимание, что это… Бог… дар Божий. С тех пор она регулярно приходила в храм, отстаивала службы.
Многие, слыша её историю, смеялись. Рехнулась, старушка. Но Илларион, тоже учившийся у неё когда-то, качал головой.
— Приползти к Богу на скорбях да потерях, — это обычно. «Когда во мне изнемогла душа, я вспомнил о Господе»… А вот вспомнить о Нём в радости — дело, и вправду, великое и необычайное.
Книжник старушка тоже нравилась — живыми весёлыми глазами и всегдашней радостью во всем облике, и ещё тем, что не имела свойственной иным церковным людям склонности к маленьким чудесам личной жизни, не сочиняла романтичных историй об откровениях и видениях Богородицы. С колокольни гулко ударил колокол. До службы было ещё пятнадцать минут.
— Бог в помощь, Анна Викторовна.
— Бог в помощь… Что-то ты, добрый молодец, не весел, ниже плеч буйну голову повесил…