…В вечернем сумраке почти неразличим был тихий напев цикады. Зато в прибрежных зарослях, не умолкая, звенел лягушачий хор. В бронзовой листве осенних яблонь алел плод цвета умирающего солнца. В оконный переплёт стучала рано пожелтевшая ветвь ореха. Адриан видел тень Иллариона около ворот. Тот то ли считал звезды, то ли шептал молитвы. Багряное от мякоти виноградных гроздьев вино наполняло стаканы. Счастье было столь ощутимо и полно, что, когда темнело, и в небе проступала медово-жёлтая луна, она казалась уже чем-то излишним, какой-то сугубой полнотой, счастьем избыточным, и лунный луч был свечою их ночной трапезе, а хлебопреломление — причастием Господу.
Жизнь его стала чистым счастьем и абсолютным покоем.
Глава 6
Покой и счастье суть гармония духа, а дух обретает гармонию, только отрешившись от суетных желаний — денег, удовольствий, славы. Если бы Книжника спросили, что он хочет, развёл бы руками. В пределе земном он обрёл всё, нужное для него, и ничего не хотел. Чем ближе приближаешься к Истине, тем больше удаляешься от жизни.
Дружелюбные и спокойные, Книжник и монах наслаждались неспешными беседами. Монах просил его читать ему латинские стихи, иногда спрашивал о некоторых книгах, названия которых слышал, но не читал, и Адриан рассказывал о них. Илларион был весьма начитан в духовной литературе, но светскую, особенно романо-германскую, знал слабо. Адриан заметил, что мышление Иллариона предметное и конкретное, куда менее расплывчатое, нежели у него. Однажды задал ему вопрос, кем бы он был, выбери светский путь?
— Ну, только не филологом, — рассмеялся Илларион. — Скорее физиком-математиком. Ты же без калькулятора два и два не сложишь.
Это было не то, чтобы правдой, но за годы Адриан и впрямь утратил математические навыки, Илларион же без труда складывал и перемножал в голове двухзначные цифры. Но филологические этюды Адриана слушал с удовольствием, порой посмеивался, порой вставлял весьма меткие замечания.
Но однажды Илларион изумил Парфианова.
Тот поведал монаху содержание одной из французских новелл, о мальчишке, неожиданно осиротевшем и оказавшемся в приюте. Голод и издевательства старших детей превратили его жизнь в ад, но через полгода его разыскал и забрал брат отца, с опозданием узнавший о судьбе близких и племянника. Дядя малыша был католическим священником, и в его доме прошли спокойные и сытые годы взросления мальчугана. Когда юноше исполнилось семнадцать, дядя спросил его, не хочет ли он посвятить себя Богу? Тот, поразмыслив, согласился. Закончил семинарию, попал на приход. Служил, крестил, венчал, отпевал. Через десять лет потерял дядю: старик умер и был с миром упокоен племянником. Шли годы. Чёрные волосы юноши поседели. Он добросовестно служил своей пастве, исполнял все свои обязанности.
Ничто не предвещало беды. Но однажды, из далёкого селения в горах пришла старуха со своим слепым сыном, и попросила его, далеко известного своей святостью, возложить руки на её дитя и попросить Господа, чтобы он прозрел. Ведь она стара, ей нужен помощник, а какая помощь от слепого? Если же она умрёт — что с ним будет? Священник испугался и стал отказываться. «Разве он Бог?» Но дело было сразу после службы, его прихожане стали просить его помолиться. Деваться было некуда, он возложил руки на голову слепца и попросил Господа дать несчастному зрение. Молился истово. Ему было жаль старуху. Слепой открыл глаза и прозрел.
…А священник на следующий день исчез. Ушёл неведомо куда. На вешалке в ризнице осталась только его сутана.
Илларион выслушал спокойно и неожиданно огорошил Адриана вопросом:
— А почему? Куда он ушёл? Зачем?
Если бы Адриану не довелось уже знать этого человека несколько лет, он сделал бы достаточно жёсткий вывод, что перед ним глупец. Но Илларион ни разу не сказал ничего глупого и был ничуть не глупей самого Книжника.
Адриан мягко объяснил, что юноша, изведавший в детстве голод и побои и нашедший в доме дяди покой и сытость, просто выбрал путь… покоя и сытости. Почти полвека он служил Богу, но не видел никакого Бога и не знал Его. Когда же чудо вразумило его, он постиг, что, думая только о хлебе насущном, просмотрел Истину, которая полвека была рядом. Это сотрясло его. Он отказался от крова и пищи, которые давал ему сан — и ушёл. Искать Истину. Точнее, вымаливать у Неё прощение.
Илларион расхохотался. Он понял и объяснил причины своей тупости:
— А я на себя это всё прикинул. Я служу, я крещу, я венчаю. Аще по молитве моей Всевышнему кто прозреет, это, конечно, не повод для гордыни — ибо Господь через меня творит сие, но чтобы от сана уйти — чего ради-то? Если через меня, недостойного, чудо Божье творится, так, стало быть, не какой-нибудь я гроб повапленный, а вполне приличный сосуд Господень, без сугубых трещин. Это повод вознести хвалу Иисусу да винца тяпнуть.
Оба долго смеялись.
Забавно, что когда Книжник рассказал эту новеллу ещё прошлым летом Насонову — тот понял её моментально. Но через несколько дней, встретившись и разговорившись в храме с отцом Виталием, Парфианов рассказал о католике и ему, — и снова натолкнулся на ту же стену непонимания. «А зачем он ушёл?»
Однако с молодым семинаристом, случайно появившимся на церковном дворе по приезде епископа, разговор получился иным. Глаза будущего священника выдавали понимание. «Значить, ни во что не верил?», — обронил он, кивая. Книжник вдруг помертвел. Как же это? Илларион с его истовой и твёрдой верой ничего не понял. Насонов понял сразу. Отец Виталий недоумевал, как и Илларион. Этот — понял все и сразу…
Парфианов рассказал о своём впечатлении Иллариону, но тот заметил, что удивляться нечему. Кто приходит ради Иисуса, а кто — ради хлеба куса. Этого несчастного в лучшем случае ждёт судьба описанного католика, в худшем — вообще беспросветное существование. Истина — как вода, чтобы жить в ней, нужны жабры. Если их нет, если дышишь лёгкими, приходится поминутно выныривать, хватать ртом воздух, суетиться, задыхаться. Не позавидуешь.
Монах рассказал случай, о котором услышал в Академии. Некий несчастный юноша был направлен в Чечню. Он был так испуган, что дал слово: если Бог спасёт его — будет священником. В первом же бою был легко ранен и комиссован. И вот, поступил в местную семинарию. Священник из него — такой же, как и солдат. Мается, бедняга, бормочет мерзости, перекашивает его. Жертва собственной глупости и трусости. А ведь, глядя на него, скажут, «поглядите на священство». А куда глядеть-то?
Духовная среда отличалась от светской, и чем глубже Адриан уходил в мир Духа, тем меньше понимал людей вне церковной ограды. Впрочем, Парфианов и раньше, живя среди них, недоумевал. Незнамо зачем жили, незнамо зачем плодились, незнамо зачем умирали. Но больше всего его изумляло постоянно подмечаемое в них стремление обосновать бессмыслицу собственного бытия, найти смысл в детях, деньгах, вещах, каких-то выдуманных иллюзорных ценностях — семье, работе, любви. При этом, с какой странной и ожесточённой неприязнью повторяли они расхожие глупости о церкви, зачастую не зная о ней абсолютно ничего, искушаясь на пустых мелочах, ставя в вину как грех непонимаемую ими святость…
— Как вы можете, Адриан, постоянно быть среди этих чёрных людей, всех этих церковных? Они, говорят, такие вещи творят… — кокетничала с ним молоденькая дурочка, занимавшаяся в их отделе маркетингом и минетом.
Парфианов мягко поинтересовался, какие вещи? Девица пожала плечами.
В принципе, история Вольтера повторялась. Нежелающие ни искать, ни знать Истины, они оплёвывали и осмеивали её — сами не зная, — за что. Адриан заметил буквальное совпадение бытия со словами Спасителя. «Пришёл Иоанн, ни ест, ни пьёт, они говорят: в нём бес. Пришёл Сын Человеческий, ест и пьёт; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам. И оправдана премудрость чадами её…»