Насонов привёз известие о гибели их приятеля — несчастного Мишки Полторацкого. Кто говорил, передозировка, кто ещё что, но нашли его на вокзале мёртвым. А вот общий их «друг», некто Шелонский, был встречен Насоновым — дикая случайность — в Москве. Насонов был в столице на научной конференции, обычные посиделки с докладами и фуршетом, и неожиданно натолкнулся на Вениамина. Ему вручали какую-то благодарность за участие в какой-то благотворительной акции.
Парфианов молча выслушал, но ни о чём не спросил. Просто не хотелось. Он рассчитывал, что Алёшка заговорит о другом, но тот продолжил рассказ. Он рассчитывал, что увидя его и, безусловно, узнав, Вениамин Борисович вылетит из конференц-зала как ошпаренный. Но не тут-то было. Господин Шелонский соизволил не только поприветствовать его, но и весьма любезно осведомился, как его дела и как он поживает? Насонов ответил, что чувствует себя прекрасно и дела его в полном порядке. Кстати, здоровье самого Вениамина Борисовича, похоже, прекрасным не назовёшь. Он потемнел с лица и как-то стал меньше. Хотя и раньше гигантом не был. Жаловался на почки. Насонов ему посочувствовал.
Адриан был уверен, что на этом повествование и закончится. Но нет. Шелонский спросил, давно ли Насонов видел Парфианова? Бывает ли тот в городе? Почему Адриан не остался при кафедре? Где обитает? Насонов, пристально глядя на Веню, почувствовал, что начинает беситься, — ведь прекрасно всё знает, подлец, — тем не менее, проявил выдержку античного стоика и спокойно ответил, что проживает Адриан в городе, где провёл детство сам Веня, много лет работает в агентстве и по-прежнему много читает. На что Вениамин Борисович изволил пренебрежительно заметить, что всегда был уверен, что Парфианову в люди никогда не выбиться.
Парфианов неожиданно весело рассмеялся. Комментировать сказанное не стал, но похвалился друзьям вчерашним визитом Музы, соблазнившей его и отдавшейся ему при расчистке двора от снега. Как было отказать даме? Тем более что вышеназванная особа была пьяна Горацием, которого Парфианов недавно перечитывал. Однако античный размер, в который воплотилось их детище, не должен затмить для слушателей его животрепещуще модернистское содержание.
Читал Книжник иронично и спокойно, и Насонов отметил, что обретение Истины никак не сказалось на артистических способностях Адриана.
Насонов, внимательно выслушав, заметил, что, хотя размер данного опуса и в самом деле частично повторяет сапфическую строфу горациевского «Рersicos odi, puer, adparatus…», состоящую из трёх одиннадцатисложников и заключительного пятисложного адонейского стиха, в языке русском представляющую собой несообразную смесь анапеста, дактиля и амфибрахия, но свежесть содержания, величавая неординарность лирического героя, а также глубина высказанного суждения, и впрямь, искупают, пожалуй, некоторые погрешности формальных заимствований.
Илларион ошарашено выслушал филологическую абракадабру, Парфианов, глядя на него, расхохотался.
Про Шелонского забыли.
Глава 8
Парфианов вообще забыл о прошлом. Его просто не было. Его не отягощали воспоминания, не мучили фантомы и кошмары, дарованное ему Истиной умение понимать сокровенное, видеть смыслы и истоки бытия наполняло его счастьем.
Старик Лилиенталь за минувшие годы успел устать от телевизора и всё чаще просиживал — особенно погожими днями — на лавочке перед домом, жмурясь, разглядывая изгибы древесных стволов, скрытые яркой летней зеленью, наблюдая, как играют в песочнице детишки, что-то мурлыкая себе под нос. Он завёл себе полосатого кота, которому дал звучное имя Кантор, и порой их мурлыканье сливалось.
…В то субботнее утро Парфианов застал старика на привычном месте, но не в обычном, слегка заношенном костюме, а в новом, чёрном и — в безрадостном галстуке, с которыми контрастировала новая светлая рубашка, сохранявшая на груди следы заломов упаковки. Старик явно собирался куда-то, но не на торжество, ибо поприветствовал «своего юного друга», как неизменно называл Адриана, несмотря на все объяснения последнего, что ему давно звенит сороковник, грустно и скорбно. У Адриана в этот день были намерения прогуляться с Илларионом до книжного, помочь дяде в гараже и провести остаток дня на диване с книгой и пирожками, испечёнными сестрой монаха. Парфианов спросил старика, не купить ли чего, есть ли молоко, хлеб? Михаил Аронович так же невесело сообщил ему, что сегодня обедать и ужинать ему придётся в гостях. Сейчас за ним заедут.
— Надеюсь, банкет, Михаил Аронович?
— Увы, юноша, похороны. Самое печальное, ваш ровесник. Так страшно, когда умирают молодые. Я и ехать-то не хотел, расстраиваюсь, но отказать не могу. С матерью несчастного Вениамина я работал когда-то. Все наши соберутся. Не пойти нельзя.
Адриан посочувствовал старику. Похороны он ещё со дня гибели брата не выносил. Особенно ненавидел похоронные оркестры. Какой дурак это выдумал? И так душу саднит, так ещё эти трубы да скрипки.
Лилиенталь между тем апатично продолжил:
— Такая нелепая смерть. Он, отец сказал, всё жаловался на почки. Лечился в какой-то частной клинике, валютной, в Москве. И на тебе. Оказалось, что у него аппендицит был какой-то ретроградный. Воспалялся — и на кишечник спайки давал, — старик любил поговорить о болячках — и своих, и чужих. — А те всё от почек его лечили. А оно суть да дело — непроходимость кишечника, а там глядишь, пока кинулись — рак. В такие-то годы! Сам Шелонский-то ещё держится, а вот жена его рыдает, говорят, не переставая.
Парфианов, в ожидании машины выслушивавший старика просто из вежливости, неожиданно напрягся, сопоставив услышанное. «С матерью несчастного Вениамина…» «Сам Шелонский ещё держится…» Вениамин Шелонский? Как это?
— У меня знакомый такой был, учились вместе. Не он ли? Он местный?
— Да, его отец, Борис Михайлович, сейчас на пенсии, а раньше большой был человек, директор торгсина.
Парфианов потрясённо умолк, опустившись на скамью рядом с Лилиенталем. Сходилось слишком многое. Имя не истасканное, шансов, что он чего-то не понял или ошибся, не было. Старик, заметив, что Парфианов огорошен, предложил поехать с ним — это в центре, неподалёку. Парфианов не знал, удобно ли, не понимал, надо ли ехать, а, если да — зачем? Понять и окончательно убедиться, что человек, которого у него были все основания ненавидеть — мёртв? Книжник ощутил странную пустоту внутри. Нет. Ему было абсолютно всё равно, где пребывал Веня и пребывал ли вообще. Но почти бегом кинулся к гаражам, и минуту спустя вывел во двор свой Хантер. Обременять старика не хотел, к тому же, Бог весть, будет ли место в машине?
Книжник почему-то твёрдо знал теперь, что ехать нужно.
…В старом дворе элитного дома, сейчас, рядом с новостройками «новых русских» выглядящего несколько пришибленно и старомодно, уже стоял гроб, окружённый толпой родственников. Парфианов, оставив машину на стоянке, тихо прошёл следом за Лилиенталем и пожилым мужчиной в очках, который привёз его, в глубину двора. Его душу вдруг обдало жаром. Бог весть, почему, но вдруг подумал, что на похороны, если это и впрямь Веня, могут приехать и Гаевская, и Ванда, и Жюли, и Геля. Однако, осторожно оглядевшись, не увидел ни одного знакомого лица. Полно, да тот ли Шелонский?
Толпа закрывала от него покойника, а подойти и раздвинуть людей Парфианов не решался. Он заметил, что старик Лилиенталь что-то тихо говорит худой невысокой женщине с рыжеватыми волосами, на солнце отдающими медью. Она кивала и вытирала платком красные заплаканные глаза. В эту минуту пожилой мужчина с рукавом, перевязанным полотенцем, вынес из подъезда гробовую крышку. Толпа несколько отодвинулась, вынесли ещё две лавки, и тут Адриан, наконец, увидел покойника. Он чуть отпрянул.