— Верно, парень. Я в своей жизни немало видел таких людей, и некоторые даже жертвовали деньги на церковь, но никого из них я бы не назвал хорошим человеком. Что–то там, с Грачем, было не так, парень. Вертится на языке, не пойму, прогнившее, смердящее. А ты что, когда смотрели кристалл, испугался? — Ворот по–доброму ухмыльнулся, не боясь обидеть, и, получив в ответ робкий кивок, удивился, — Ты? Испугался? С Кормчими не боялся…
— Боялся. Знал, что могу погибнуть, но понимал, за кого. За тебя, за Яру, за тех пленников. Не стоять же в стороне? А за что погибли люди в Атласе? За клан Инженеров? Так они о нем, наверное, и не знали. Просто жили рядом, а их перемололо без разбора. Знаешь, сколько раз я пытался спасти хоть кого–то там, у себя, в Октябрьском? И не сумел сохранить жизнь ни одному человеку. Понимаешь — ни одному! А только в Атласе погибло сотен шесть. И в Осиново. Ну, куда это годится? Ведь каждый из погибших — человек. После перезагрузки он выжил сам, или ему помогли, но это настоящая, непридуманная человеческая история. Плохие или счастливые, умные или глупые, но это их жизни. Почему кто–то считает, что он вправе их обрывать?
Настоятель поежился. Напарник вообще разговаривал не часто, а уж на такие темы и подавно.
— Они заигрались, — попробовал объяснить, — Как только жизнь налаживается, людям становится… скучно. Они начинают искать проблемы, создавать их из собственных желаний и страстей, столь же необузданных, насколько щедр и одновременно жесток мир, в котором они живут. Вот, получил человек много денег в руки, например, заработал или украл, и не знает, что с ними делать. Ведь если честно жить — вовек их не потратишь. И начинается: роскошь, казино, разврат и вседозволенность. Новые друзья и связи, дарящие все больше извращенных удовольствий. Имея богатство и влияние, каждый встает перед выбором: жить как прежде, или взять себе чуть больше прав и возможностей, чем есть у остальных людей. Заканчивается это, как правило, весьма печально. В Стиксе же человек получает не просто деньги. Ему дается дар отнимать жизнь. И каждый понимает, что однажды его использует не только на благое дело, но и ради корысти. Никто этого не избежит, просто не сможет удержаться от соблазна. А здесь таких убийц — каждый второй.
— Они возомнили себя богами, — отрезал Кнут, — Они бессмертны и могущественны, они используют людей так, как им угодно, и любого, кто смеет противиться, убивают.
— У тебя странное представление о Боге.
— Мы уходим или остаемся? — Кнут начал собирать наполненные бутылки. Какое бы решение ни было принято, в лагерь за своими рюкзаками возвращаться все равно придется.
— С отрядом сейчас безопаснее, чем без них. Да и мы кое–чем им обязаны.
— Все равно мне не нравится этот их клан.
— Клан как клан, чего ты привязался? Взрослей, парень. Люди везде одинаковые. Нет такой земли, чтобы ее сыны были все умными и хорошими. Как и нет такой, где рождаются одни дураки и злодеи. В любом обществе то же самое. Что вот ты думаешь — все попы веруют? Ох! Бывают и карьеристы, бывают — и воры, что из церковной кассы деньги тащат. Ничего, всех терпят, пока пользы от их работы больше, чем вреда.
Ворот вскинул на плечи рюкзак.
— Пока остаемся. Присмотримся получше, что за люди и стоит ли рядом с ними быть, а там, глядишь, и сами научимся жить, без подсказки.
— Я умею без подсказки, — Кнут использовал свой последний аргумент, — Я умею очень хорошо прятаться, и тебя спрячу тоже.
— Нельзя всю жизнь прятаться. Пошли.
Не успели выйти за полосу камыша, как из воды показалась небольшая голова, лысая, обтянутая серой скользкой кожей. Кнут пихнул Ворот в бок: «Смотри!» — и настоятель, неловко сбрасывая рюкзак, потянулся за автоматом.
Голова высунулась полностью, продемонстрировала широкий, плоский, почти слившийся со скулами нос, узкий рот с блеклыми губами и частыми треугольными зубами. За головой шли широкие покатые плечи и раздутая, как бурдюк, грудная клетка. В руках существо держало того самого карася, что пытался выловить Ворот, или другого, но такого же крупного.
«Стрелять?» — Ворот неуверенно глянул на напарника.
Чудище начало выбираться на берег, протягивая рыбину. Настоятель, хотя и опустил ствол, взять рыбу не решился.
— Э! — отмахнулся автоматом. На звук из воды показалась вторая голова. На ней были волосы, редкие, как у лысеющего старика, свалявшиеся в грязные сосульки. Рот еще скрывался под водой, но по рисунку морщин на скулах можно было опознать широкую улыбку. Не поднимаясь, голова вытянула из воды руку, с вполне человеческими ногтями. В тонких цепких пальцах трепыхался еще один карась, только меньше и светлее окрасом.