Остаётся уповать на милость богов.
Дюжина всадников на своих скакунах уже через минуту была здесь. Кони, издавая ржание и возбуждённо тряся гривами, принялись бегать вокруг возлюбленного Ольги, одетого в мокрую рубаху со следами крови, с княжеским мечом в руке и опоясанного его же кожаной ташкой с самоцветами. Все доказательства — против него.
— То — Игорев клинок, — качает головой Бранимир и, хмурясь, переводит взгляд на предводителя воителей из далёкого Киева.
— Где князь? — ледяным душем обрушиваются на татя слова Вещего Олега. — Отвечай!
— Князь? Не знаю… — Ярослав запаниковал, потные пальцы задрожали и подвели его, выронив выскользнувший меч на землю. — Знать не знаю никакого князя! Мимо проходил, к реке, где снасти с вечера расставил, заприметил в траве меч да ташку… Подобрал, не пропадать же добру!
— Мокрым аки бобр ты к реке путь держал? — прищурился долговязый дружинник на кауром жеребце. — Сам без единой царапины, а в крови княжеской на рубахе да с его вещами? За глупцов нас держишь?
— Нет, боярин, я никог…
— Пред тобой — лепшая дружина князя киевского Игоря и воевода его Олег, — вновь вмешался в разговор, прерывая Сверра, Бранимир. — Прояви хоть немного почтения, смерд!
Ярослав сейчас напоминал осиновый лист: мелкой дрожью затрясся он и застыл как вкопанный на одном месте. Речи дружинников словно оглушили его не хуже тяжёлой палицы, однако короткий и отрывистый приказ Олега быстро вернул юношу из забытия в суровую реальность.
— Беги.
Полный одновременно непонимания, страха и молящий о пощаде взгляд молодца разбился о непреклонное выражение лица воеводы. Это был конец.
— Беги!
Выкрикнутая фраза набатом прозвучала в голове лыбутчанина, и с готовым вот-вот выпрыгнуть из груди сердцем он стремглав помчался прочь, спасаясь от насмешливых взглядов двух десятков глаз и указывающих на него пальцев с дорогими кольцами. Ноги в лаптях засверкали среди высокого разнотравья так быстро, как давно того не видел никто из соратников князя, вот только соперничать с ретивым скакуном ступням человека было не под силу.
— Лют, — донеслось с губ Олега, и невысокий темноволосый смуглый воин с раскосыми глазами ухмыльнулся, предчувствуя начало веселья.
— Слушаюсь.
Новобранец из числа чёрных булгар ударил гнедого коня по бокам, и жеребец тотчас же сорвался с места, подгоняемый своим седоком. В считанных аршинах от Ярослава с глухим звуком врезались в землю копыта в подковах и оставили в ней глубокие вмятины, отчего сердце крестьянина заколотилось пуще прежнего.
Юноша обернулся, судорожно пытаясь понять, куда столь внезапно подевался его преследователь, ещё мгновение тому назад скачущий за спиной, как вдруг со свирепым криком кочевник бросился к нему с левой стороны. В руке у всадника виднелась уверенно зажатая толстая шерстяная верёвка с петлёй на конце.
Окрестности лихо пронзает свист рассекаемого воздуха, а Ярослав чувствует, как что-то сжимается на его шее, а затем с огромной силой дёргает юношу назад. Резкое головокружение, вспышки света в глазах, уходящая из-под ног земля — и вот, тяжёлым мешком с песком молодец падает на траву. Воздуха не хватает. Аркан обвивается вокруг горла чёрной змеёй-душегубкой, но дружиннику этого показалось мало: воин зловеще свистит и тянет лассо на себя, затягивая хватку удавки крепче, чем перекрывает смерду кислород и заставляет его задыхаться.
Вместо вопля с уст Ярослава доносится лишь тихий гортанный хрип, хотя самому ему кажется, что он изо всех сил надрывает голос от боли. Юноша отчаянно хватается за верёвку пальцами, стирает их подушечки на границе с ногтями в кровь, пытаясь ослабить смертоносное давление и освободиться от петли кочевника. Бесполезно.
Тонкая кожа на кадыке наливается багрянцем и лопается, тело неконтролируемо бьётся в судорогах, а ручьи пота ливнем текут вниз по спине. Горький, словно пепел, вкус приближающейся кончины он ощущает прямо на своём языке. Мир вокруг теряет краски, мутнеет; исчезают привычная нежная зелень июньской листвы и небесная синева, перед глазами начинают плясать пятна.
И тут внутри него словно кто-то отпускает до предела натянутую тугую тетиву. Разлившийся по венам адреналин придаёт русоволосому юнцу второе дыхание, и он принимается хаотично метаться и брыкаться, словно загнанный в ловушку дикий зверёныш. Но вырваться из хватки веревки было невозможно: чем больше он сопротивлялся, тем сильнее затягивалась роковая удавка.