Медленно посмотрев на каждого из присутствующих, она обошла стол с восседающими за ним по кругу, прежде чем заняла своё место между устроившей представление у лавки Хруща нищенки и одноглазого головореза. Кто-то из наёмников с любопытством смотрел на главного в их иерархии, кто-то, напротив, отвёл взгляд и побоялся попасть под горячую руку.
— Всё ли идёт по плану? Скольких из пятерых уже настигла судьба?
Суровый одноглазый бородач, запустив руку под стол, достал оттуда грубый холщовый мешок и вывалил на его стол отвратительное содержимое: одна за другой оттуда посыпались… человеческие головы. Посиневшая, с ссадинами — Вола. Блестящая от сала и пота, с окровавленными зубами и губами — Вепря. И, наконец, лохматая, с оспинами на лице — Хруща.
— Осталась Лана — но это будет проще простого, и старый лис, — наклонившись вперёд и рассматривая головы с каким-то… удовольствием, заявила фигура. — Персты?
Тот же мятежник вывалил из кармана три отлитых из серебра человеческих пальца весьма искусной, тонкой работы. Персты отличались по форме и размеру (были среди них мизинец, безымянный и большой), были полыми и в основании имели резьбу, да и анатомические подробности с оттиснутыми ногтями и сгибающимися фалангами свидетельствовали о том, что это — не просто украшения или сувениры.
Тишину нарушил женский голос, грубоватый, низкий, но полный преданности. Он принадлежал той самой голодранке с мёртвым младенцем на руках; последнего, впрочем, и след простыл.
— Народ уже собирается, большинству даже платить не пришлось. Хватило лишь зажечь их словами о справедливости и переменах к лучшему, и пожар разгорелся.
— Жадность порождает бедность, бедность даёт начало бунту. Из бунта же извлекают прибыль все, кто могут — кроме самих бунтовщиков. Наши солдаты удачи уже дали ответ на предложение, от которого вряд ли кто-то сумеет отказаться?
— Да. Их корабли уже вот-вот прибудут в нужное место, — донеслось с уст одноглазого.
— Хорошо. За мальчишкой человека тоже отправили, из важных поручений осталось только последнее, — фигура за столом сняла головной убор, давая волосам свободно рассыпаться, и пристально посмотрела на главного из шайки наёмников.
Сам одноглазый беспокойно забегал глазами по трюму, не решаясь сделать то, что следовало.
— Ну же! — прикрикнула на него сгорающая от нетерпения фигура. — Делай, что должно!
Колеблясь, мужчина всё же заносит руку и ударяет ладонью по лицу своего хозяина, оставляя на щеке последнего красный след. Сам он мельком глядит в бронзовое зеркало на столе и недовольно мотает головой.
— Ещё! Сильнее!
Следом за первым ударом обрушивается второй, на сей раз — уже кулаком, а за ним — третий, четвёртый, пока, наконец, сама жертва не подставляет тому губы и те не разбиваются в кровь.
* * * * *
Вещий Олег коснулся двумя пальцами переносицы и тряхнул головой, кое-где покрытой пеплом седины: они прибыли на место слишком поздно. Ни к чему были долгие разговоры с Ходутой и расспросы Богуславы, воевода только зря потерял время и не узнал ничего нового.
Дом Рейнеке, величественный и с тремя этажами, полыхал подобно поленьям в очаге, и вместе с ним на это грустное зрелище смотрела и прислуга торговца. Чумазые, покрытые копотью, кашляющие — они едва спаслись от всепожирающей огненной стихии.
— Что случилось? — склонился над одной из женщин Сверр, не обнаруживший никого в особняке Ланы и вскоре присоединившийся к воеводе и сыну градоначальника.
— Дом вмиг вспыхнул, господин, будто промасленная бумага. Я была на балконе и чудом успела сбежать, нас забросали горящей ветошью. Их было трое человек, но лиц я не рассмотрела.
— Рейнеке где? — не выдержал Ходута, не желая выслушивать слишком длинный рассказ служанки.
— Господин… когда всё началось, обедал на первом этаже.
Не успел никто из его спутников отреагировать, как гостомыслов сын бросился вперёд, к полыхающему изнутри зданию, из окон которого уже вырывались жадные языки пламени. Сверр кинулся вслед за непослушной детиной, но прямо перед ним несущая дверь балка не выдержала напора стихии и обрушилась, обдав его вихрем и пепла и искр — и отрезав путь вперёд.
— Ходута!
Пути обратно для оставшегося внутри юноши не осталось. Вылив на рукав остатки воды из фляги, двухметровый богатырь приложил влажную ткань к носу и рту, морщась от нестерпимого жара вокруг и кашляя от дыма. Так он продержится немногим дольше.