Позади него быстро стучат по земле десятки ног, и Игорь, увидев рядом с собой прибывших на помощь тысяцкого и воеводу с оставшимися ратниками, поднимает свободную руку вверх.
Не стать ему непобедимым воином, как отец — пусть и сражался он храбро и умело, боль в плече и ноге давала о себе знать, с каждым вдохом, каждым шагов только усиливаясь. Не быть ему искусным военачальником как дядя — на его месте тот бы давно организовал свои силы и приказал им воспользоваться какой-нибудь отвлекающей хитрой тактикой, а не шёл навстречу врагам напролом.
Сегодня он не сын Рюрика. И даже не племянник Вещего Олега, напряжённый лик которого озаряет золотой диск восходящего светила.
Шаг — и вместе с лучами утреннего солнца растворяются все иллюзии, все воздушные замки, которые однажды он себе придумал.
Вдох — и разрываются, падая к ногам, невидимые цепи чужих чаяний и желаний, мешавшие дышать полной грудью.
Взгляд — и во врагах перед собой он видит что-то гораздо большее, нежели кучку решивших выступить против законной власти смутьянов.
Сегодня он — Игорь, князя новгородский и киевский, правитель русских земель, защитник варягов, славян и прочих племён, населяющих эти изобильные владения.
* * * * *
— Не стой без дела, ты, чумазый!
От бурного потока мыслей Сверра отвлекает рявканье стоящего за ним в очереди горожанина, который хлопает изменившегося внешне дружинника по плечу и орёт на ухо во второй раз, будто предыдущего было недостаточно.
— Кому говорю!
Юноша вздрагивает, словно очнувшись ото сна, и кивает, снова обнаруживая себя внутри ставшего убежищем для бунтовщиков постоялого двора. Обычное с первого взгляда виталище оказалось тем ещё осиным гнездом: здесь все, недовольные нынешней властью, могли получить не только кров и незамысловатую пищу, но и оружие.
Щиты, палицы, сулицы, кистени — и три десятка "каролингов", драгоценных саксонских клинков, которые ждали своего часа в отдельном сундуке и попадали в руки лишь к самым сильным — или самым ретивым из явившихся сюда заблудших душ.
Видать, устроители бунта убили одним камнем сразу двух зайцев, выманив Вола за город вместе с товаром: и избавились от ненавистного купца, и завладели мечами, которые не сравнятся ни с какими другими из орудий.
— Не это, — морщит нос Сверр, когда наступает его очередь и напротив оказывается рука выдающего оружие мужчины с ослопом (2). — Это.
Взгляд голубых глаз дружинника скользит по дорогому саксонскому булату, но "распорядитель" лишь обнажает беззубую ухмылку и злобно шипит на него:
— Ценные мечи достаются только лучшим из лучших, сопливый мальчишка. Бери свои палку и больше не появляйся на глазах моих, иначе и её не получишь!
— Я и есть лучший из лучших.
— Ты-то? Безбородый? Ежели только лучший в том, чтобы усердно соса…
Не произнося в ответ ни слова, Сверр хватает оскорбившего его горожанина за шею и несколько раз ударяет того о стену прямо лицом, до тех пор, пока тот не начинает хрипеть. Из чёрного, с гнилыми пеньками вместо зубов рта вырывается тяжёлое дыхание, а из сопящего носа потоком по усам и бороде хлещет кровь.
— Есть, что ещё возразить?! — нарочито гневно сверкает скандинав глазами из-под нависших, почти коснувшихся друг друга бровей, пока мужчина хлюпает сгустками крови и вытирает разбитую переносицу. — А, сопливый?!
Теперь куда более сговорчивый, он молча протягивает Сверру меч и испуганно отворачивается, прижимая к окровавленному лицу ладонь и хлопая веками. Воин ощущает в руках привычную тяжесть оружия, а вместе с ней и пристальный взгляд промеж своих лопаток.
— Хороший удар, — хвалит его высокий, ладный собой мужчина лет пятидесяти с окладистой "мышиной" бородой, которого сопровождают шестеро воинов в чёрных одеждах и замотанным тканью кроме узкой полосы на глазах лицом. — И говоришь складно. Как зовут тебя, воин?
Склонив голову — и чтобы оказать почтение этому явно не последнему в иерархии восставших человеку, и скрыть от них свой лик (вдруг несмотря на испачканное чело и обрезанные волосы похититель Гостомысла, одетый точно так же, его опознает?) — младший из княжеских дружинников нервно сглатывает и отвечает то ли притворно, то ли по-настоящему взволнованным тоном:
— Сын боярский, из рода Путяты, — придерживается всё той же легенды Сверр. — Храбром отец окрестил (3).