— Не припомню у Путяты никакого Храбра, — с подозрением приглядывается к нему незнакомец. — Не обманываешь ты меня, молодец?
— Не обманываю, клянусь всеми богами! А коли лгу — пусть прямо сейчас разразят меня громы и молнии!
Мужчина внимательно рассматривает руки Сверра: следов тяжёлого физического труда, сильного загара или морщин, которыми рано покрывается кожа крестьян или ремесленников, он не увидел, только мозоли от оружия на ладонях.
Что ж, перед ним определённо не простолюдин.
— Откуда узнал о нас, Храбр? — продолжает задавать вопросы мужчина, обходя его по кругу и рассматривая с ног до головы. — Почему решил вступить в наши ряды?
— Первак, окунев сын позвал, — припомнив имя встреченного им на лице мятежника с его сотоварищами, выдал Сверр: раз были они вооружены именно саксонскими мечами, а не обычными дубинами да ножами, значит, находятся здесь на хорошем счету. — Сердце моё горит от гнева от несправедливости, в которой погряз наш город… Не чужеземцу Игорю решать, как всё устраивать в Новгородской земле — отомстим ему за Вадима Храброго, павшего смертью героя, и запашем его члены и кости в наши поля! Коли хочет нашей земли — вдоволь её получит!
— Верно говоришь, — ухмыляется незнакомец. — Испокон веков были у славян общие боги да общий язык, да только жили каждый в своей земле, со своим князем. Теперь же всё самое лучшее: плодородные поля, бортные угодья, леса с пушниной и дичью, торговые пути и рыбные места, всё это в руках у Рюрикова отпрыска и его прихлебателей. Нет для него различий между хлеборобами-полянами и сидящими по топям дреговичами, всё равно, буйный вятич перед ним или двоедушный древлянин — все рабы, все одинаковы. Сядет сегодня на престол младший сын из рода Гостомыслова, как и было заведено у ильменских словен!
— Голубя… получили голубя! — перебивает его, запыхаясь, мальчишка лет двенадцати, спустившийся по лестнице вниз, с чердака, с красным от волнения лицом. — Вот письмо, господин!
Мужчина разворачивает миниатюрный свиток, и по мере чтения содержимого записки лицо его делается всё более хищным и довольным. Он торжествующе ухмыляется, а карие глаза становятся тёмно-багровыми, оттенка запёкшейся крови.
— Защитники детинца покинули крепость и вышли дать бой народой рати, выманить князя Игоря оказалось проще пареной репы. Неужели нет для него веса в увещеваниях обоих своих воевод? — бородач смеётся. — Пришёл черёд летучему отряду выдвигаться, по коням!
Сверр ошарашенно хлопает глазами, не понимая, о чём речь, на что мужчина лишь по-отечески хлопает его по плечу:
— И ты, сынок, тоже. Настало время показать тебе свою преданность городу и его будущему, — он щурится, напоследок ещё раз пристально рассматривая Сверра. — Только прикрой лицо, чтобы не выдать себя: а то несдобровать Путяте и его семейству, если выстоит кто-то из княжьих людей после сечи и вздумает отплатить. Кровную месть ещё никто не отменял.
* * * * *
1) Угры — венгры. В самом конце IX покидают свои кочевья на правобережье Днепра под натиском печенегов и оказываются у стен столицы Руси («Идоша Угре мимо Киев горою… и пришедше к Днепру, сташа вежами»), после чего из-за неудачи в осаде города уходят на запад, к Паннонии.
Осада Киева ордой хана Альмоша, Радзивилловская летопись.
2) Ослоп — русское название деревянной палицы или дубины, для увеличения поражающей силы обитой металлом/утыканной гвоздями.
3) Сверр (Sverrir, Sverri) означает по разным источникам либо "клятва", либо "смелый, дерзкий". Дружинник, таким образом, и вправду не солгал, а всего лишь адаптировал и перевёл своё имя на славянский манер как Храбр.
Глава XXXI: Путь Княгини (I)
ГЛАВА XXXI: ПУТЬ КНЯГИНИ (I)
Голубка, торопясь на своих широких белоснежных крыльях к хозяину, пролетает над охваченным столкновениями городом, преодолевает голубую ленту реки, на берегах которой останавливает свои силы прямо перед ликом врага князь Игорь, и, наконец, ныряет под деревянную крышу одной из многочисленных башен детинца.
Здесь, в голубятне, уже ждут её несколько пернатых собратьев: закрытые в корзинах почтовые товарищи с наростами у основания клюва — такие есть только у старой княгини в Ладоге, а также крупный ворон в клетке. Последний недовольно сверкает угольно-чёрными глазами на единственного человека в этом месте и громко, осуждающе каркает — за что тотчас же его пристанище оказывается накрытым тёмной тканью.
— Помолчи, а не то несдобровать тебе, — раздражённо обращается он сквозь зубы к Мунину и щурится, пытаясь рассмотреть на горизонте изменения на поле боя. — Не охотился бы на моих посланников — не сидел сейчас в клетке. Как там говорят… Не клюй руки кормящего тебя?