Пытаясь отогнать кошмарное видение, Ярослав трясёт кудрявой головой и, продолжая лежать на полу, с надеждой протягивает свою длань вперёд. Дрожащая рука суматошно двигается среди полумрака и пыли, пока не натыкается на холодный металл и не зажимает его в кулаке. Получилось!
Нервозно рассмеявшись не то от выходки Люта для отвлечения окружающих, не то из-за внутреннего волнения и собственной спасительной соломинки в лице пойманного обратно перстня, соседский сын поднимается, отводит обе руки за спину и кланяется Вещему Олегу.
— Что ты прячешь за своей спиной? — словно обухом по голове безжалостно ударяют Славко сорвавшиеся с губ внимательного Люта слова.
Сердце юноши заколотилось пуще прежнего, глаза суетливо заметались по сторонам. На мгновение в его мыслях промелькнули планы побега, но голос разума твердил, что бежать уже некуда. Он попал в ловушку, и строгий бескомпромиссный взгляд воеводы без слов потребовал от него показать руки.
Обе конечности дрожали, зубы застучали; Ярослав ощутил, что холод металла на коже вот-вот превратится в жестокий клинок, что перережет горло, а вес кольца обернётся пудами земли над его бренным телом в могиле.
Страх молодца перерос в отчаяние, и с предательским неровным дыханием он медленно протянул вперёд обе свои руки и раскрыл взмокшие ладони перед глазами княжеского дяди. Лицо Вещего Олега за секунду из бледного стало красным, он ударил по столу могучим кулаком с такой силой, что посуда на нём затряслась и попадала с углов вниз, на пол.
— Как ты смеешь красть у великого князя и обманывать его?! — прогремел старый воин и, схватив за шкирку побелевшего Ярослава словно нашкодившего котёнка, швырнул наглеца в бревенчатую стену.
Он тотчас ударился головой о выступающий брус и упал вниз, как набитая сеном тряпичная кукла, уже без сознания.
* * * * *
Первым, что он почувствовал, очнувшись от беспамятства, были верёвки. Тонкие путы резали запястья и впивались в тонкую кожу; сам он, связанный по рукам и ногам, пригвождённый к вертикально воткнутому в землю бревну, словно к позорному столбу, едва ли мог пошевелиться.
Ярослав запрокинул голову, его воспалённым глазам с красной сеткой капилляров стало понятно, что прошло уже несколько часов. Тёмное небо над преступником застелили облака, и сквозь их полупрозрачную траурную вуаль проглядывали невольными зрителями несколько звёзд. С реки тихо дул прохладный ветер, заставляя пламя факелов во дворе Эгиля колебаться.
На крыльце сидел, не обращая внимания на проснувшегося вора, окаянный Лют; в полумраке он чистил от грязи влажной тряпицей свои сапоги. Смуглая худая рука опускает кусок ткани в деревянное ведёрко, ждёт, пока та набухнет и отжимает ветошь от лишней жидкости, отчего струи воды с громким журчанием льются обратно в сосуд.
Нестерпимо захотелось пить.
— Воды… во… — пролепетал в мольбе Ярослав, с усилием разлучая слипшиеся подобно двум влюблённым губы, и от упадка сил у него ещё сильнее пересохло во рту, а голос прервался на полуслове.
Булгарин поднял на него глаза и усмехнулся. Стражник сделал паузу, будто бы выжидая, когда взгляд Славки станет по-настоящему жалким и потеряет человеческое достоинство, прежде чем ответил:
— С дружиной князя следует говорить с должным почтением, верно?
— Про… шу прощения, господин, — на зубах Ярослава заскрипела пыль, а в животе заурчало. — Можно мне… глоток воды? Я умираю от жажды…
Мужчина отложил тряпку прочь и взял ведёрко с водой в руки, через несколько шагов он оказался в непосредственной близости от соседского сына. Темноволосый воин с издёвкой посмотрел на него прищуром карих глаз, уголки его рта поднялись и скривились в ухмылке:
— Не дело, если ты умрёшь не от решения нашего князя, а от жажды, презренный тать. Так уж и быть, свою воду ты получишь.
Со злобной гримасой Лют поднимает ведро и останавливает его в считанной пяди от своего собеседника, Ярослав тянется пересохшими губами к тёмному от влаги краю… и дружинник с размаху выплёскивает всё содержимое ему в лицо.
Славко закашлял и задрожал, на его глазах выступили слёзы — то ли от хлёсткого удара холодной водой, то ли от горькой обиды.
— За что?! — отплёвываясь, с горящим взглядом обратился он к своему надзирателю. — За что?!