"Лада!
Заступница влюблённых, семьи и брака, где было твоё сострадание, когда моё сердце разбилось на миллион осколков?! Или ты попросту наслаждалась моей агонией, зная, что любовь была насильно отторгнута от меня? Я отказываюсь от твоей власти!"
Косматая и бородатая фигура, обёрнутая волчьими шкурами и держащая в руке коровий череп, привлекла её внимание следующей. Одна только мысль о нём вызывала дрожь бессилия и злобы, холодной и скользкой змеёй проползшую по позвоночнику сверху вниз.
"Велес!
Скотий бог, хозяин всех тварей под небосводом, чья вотчина леса да поля", — с ядом выкрикнула она его имя и сжала руки в кулаки. — "Почему не принесли быстрокрылые ласточки мне вести о любимом, не дали спасти его? Почему не защитили его в дремучей чащобе ясноглазые олени и могучие туры? Или ты находил упоение в пролитой крови, словно в жертвоприношении, под тенью твоих зелёных чертогов? Плотоядно радовался жестокому убийству как хищный зверь? Теперь твоё влияние, твоё имя ничего для меня не значат!"
Кулаками, до боли, до синяков она колотит по окаянному истукану, вот только тот ничего не чувствует и будто издевательски глядит на неё зелёными яшмовыми очами. С истошным криком Ольга ударяет по нему ногой и падает на траву от отдачи; вложенной в пинок силы хватает, чтобы сокрушить её саму, однако сам скотий бог ни на йоту не сдвинулся со своего места, оставшись столь так же беззвучно и горделиво смотреть на неё как на жалкую букашку.
По красным щекам водопадами стекают слёзы, варяжка кусает губы и трясётся от ощущения собственной слабости. Взгляд серебряных и острых, будто кинжалы, глаз скользит по окаянным идолам, по изумрудной траве, по жуткому ночному лесу вокруг… и замирает на оставленном её недавними спутниками костре.
Поленья в алых языках пламени потрескивают и обугливаются, и девица со ставшим на мгновение безумным взглядом кидается к огню, совершенно не обращая никакого внимания ни на сильный жар, ни на вырывающиеся из-под деревяшек раскалённые искры.
Девица выхватывает один из охваченных киноварной стихией сучков из костра и, хохоча, поднимается на ноги. Тонкая дрожащая рука крепко сжимает этот "факел", пламя от него отбрасывает жуткие тени на залитое слезами лицо.
Свой раскалённый взор она устремляет на сей раз на образ витязя, обмотанный алыми лентами-лучами. Заметив на его голове корону в виде солнечного диска, Ольга делает глубокий вдох, и в её голосе звучит нескрываемый сарказм.
"Хорс!
Отец Ярилы-солнца и Дивии-луны, светоносный и вездесущий", — усмехнулась она. — "Неужели твоя прозорливость подвела тебя, когда это было важнее всего? Или ты просто решил игнорировать муки, которые разворачивались перед твоими божественными глазами? Я отбрасываю тебя в сторону и повергаю в вечную тень!"
По мере того, как она обвиняла каждого бога по очереди, её голос становился всё громче и отчаяннее, подстегиваемый смесью желчи, горя и ярости. Намерения варяжки были ясны: противостоять богам, которые оставили её в самый тёмный час, заставить их почувствовать ту боль, которую она пережила. Все мысли были подчинены лишь жгучему, как факел в её длани, желанию справедливой кары, отчаянной потребности вернуть свою силу перед лицом их абсолютного безразличия.
"Мокошь!
Мать сыра земля, зачем забрала ты его себе, оставив меня страдать в этом смертном мире? Зачем с судженицами определила мне горькую как полынь судьбу, когда пряла мою нить жизни? Я отрезаю тебя от себя, нет более связывающей нас пуповины!"
С каждым произнесённым словом её обвинения становились все громче и пылче, словно она стремилась пронзить сами небеса своим праведным негодованием.
"Стрибог!
С бурями и ветрами не принёс ты меня на его защиту! Не позволил ему дышать воздухом, в котором воплощена каждая твоя частичка… и вместо этого задушил вместе с возлюбленным и мою веру в твоё правосудие. Я отпускаю тебя на четыре стороны света, под стены иноземных городов и паруса врагов, здесь отныне нет в тебе нужды!"
Слезы неустанно текли по прекрасному лицу, их солёные дорожки смешивались с потом, прилипшим к изборожденным бровям. Груз переживаний обрушился на хрупкие плечи варяжки, угрожая раздавить её своей неумолимой силой, и лишь эти слова, эта исповедь удерживали девицу на краю пропасти в шаге от того, чтобы навсегда провалиться в вечный мрак и холод.
Её дрожащие руки сжимают деревянный факел, чья бугристая, шишковатая рукоять блестит от смолы, пота и слёз. Сузившиеся глаза устремляются к последнему безжизненному истукану из семи.