Но с другой стороны, можно указать на факты иного рода, свидетельствующие о явных трениях, возникших по ходу переговоров. Это не только долгое ожидание княгини «в Суду», которое она мстительно припомнила императору позднее, и не только унизительное сокращение выплат ей и ее «людям» после второго приема у императора. Двойственность и неопределенность результатов переговоров чувствуются и в летописном рассказе. С одной стороны, и в нем подчеркнута честь, оказанная княгине. С другой же — прорывается явное недовольство Ольги греческим царем, то гневное настроение, которое владело ею даже и год спустя, когда император пришлет своих послов в Киев, а Ольга выговорит им и отправит ни с чем обратно в Константинополь. Больше того, только явным недовольством результатами визита в Царьград можно объяснить тот факт, что уже через два года Ольга направит своих послов к германскому королю Оттону, сопернику византийского императора.
В истории — не будем забывать об этом — действуют живые люди, и далеко не все и не всегда определяется политическим расчетом или государственной необходимостью. Личные симпатии и антипатии правителей зачастую гораздо сильнее влияют на успех или неудачу того или иного политического предприятия, нежели внешние, объективные обстоятельства. Вот и здесь в нарочитом сокращении денежных выплат княгине и ее «людям» (в отличие от послов — людей официальных) легче всего увидеть неприязненное отношение императора к самой Ольге, а возможно, и желание свести с ней какие-то личные счеты. Что-то произошло между ними за те несколько недель, которые отделяли первый прием и крещение княгини от второго приема. И произошло это, очевидно, на личном, человеческом, а не на государственном уровне. Но вот что именно произошло, мы, увы, не знаем и, вероятно, так никогда и не узнаем.
Император, по летописи, восхищался мудростью русской княгини («удивися… разуму ея»). Это как раз понятно: женщина, управляющая огромной страной, в любом случае должна была вызывать удивление у современников. Но, по свидетельству той же летописи, Ольга произвела впечатление на императора и своей еще не увядшей красотой. Обычно, с насмешкой комментируя это место в летописи, историки исходят из того, что Ольге к моменту крещения было далеко за шестьдесят, а значит, слова летописца абсурдны от начала и до конца. («Одна Нинон Ланкло прельщала в такой старости», — с сарказмом замечал Николай Михайлович Карамзин, вспоминая к слову про знаменитую французскую куртизанку и писательницу XVII столетия, хозяйку модного парижского литературного салона113.) Но если Ольга, как мы договорились считать, была значительно моложе, чем это следует из летописной даты ее брака с Игорем, что тогда? Ко времени поездки в Царьград ей могло быть лет тридцать семь или около того. Конечно, для женщины, особенно в эпоху Средневековья, это тоже возраст, но возраст, все еще подходящий и для брака, и для любовного увлечения. Ольга была женщиной необычной во многих отношениях и, несомненно, умела обратить в свою пользу заинтересованное внимание собеседника. Император же Константин был лет на пятнадцать старше ее, то есть находился в том возрасте, когда мужчина способен еще оценить женщину. Правда, был ли он падок до женской красоты, подобно, например, своему сыну Роману или тому же Иоанну Цимисхию, имя которого как раз и приведено в летописи, — об этом византийские источники не сообщают.