И в Пскове и в Новгороде она привыкла к этому праздничному зрелищу: не только краски, гомон толпы, смех купцов, довольных, что добрались до пристани. Ведь путь долгий, опасностей на нем не счесть, и никто не знает, отправляясь в дорогу, окончится ли она благополучно. Радость переполняет всех, а ведь это и надо людям — радоваться, радоваться, радоваться… Хорошо все, что может обрадовать, и плохо то, что приносит горе…
Порсенна не перестает ей внушать, что старая религия предков, русальная, лучше учения Христа, мрачного, приближающего к смерти…
Но говорит Порсенна, осознавая бесполезность увещеваний, зная, что княгиня Ольга— христианка…
А тогда весь мир не был расколот для нее в чувстве и мыслях. Она верила, как верила княжеская семья — старая княгиня, супруга князя Олега, сам князь Олег, возлюбленный князь Игорь… и все те, кто ее окружал.
Ольгу смущало, что никто не рассказывал о князе Рюрике, имя его было окружено легендами, но не рассказами. Даже гусляры не пели о нем песен. А уж они‑то под звуки своих гуслей яровчатых о ком только ни складывали песен!
Может быть, женское, тогда почти еще девичье любопытство заставляло ее постоянно расспрашивать о Рюрике князя Игоря.
Он отговаривался, и она поняла, что князь не хочет говорить об этом, что‑то скрывая от нее. И тогда княгиня Ольга вымолвила мужу:
— Я вижу, что ты мне не доверяешь, не хочешь сказать, молчишь, когда знаешь…
Князь Игорь взглянул на нее пытливо:
— Ты ведь давно поняла, почему я молчу. Зачем же хочешь взять силой то, что тебе не отдают по просьбе?
Щеки княгини Ольги покрылись краской. Князь бывал иногда слишком резок — не потому, что сердился на нее. Иначе он не мог: его природа — суровая бронза, а не глина, из которой можно вылепить все — от горшка до божка…
Девичьему сердцу по душе была сила, воинская отвага, но иногда так хотелось уткнуться в мягкий мех, ощутить ласковую руку на волосах.
Она опустила голову молча.
Бабка всегда ей говорила: «Если не знаешь как победить — лучше спрячь глубоко в колодец горла свой язык… Иначе он приведет тебя к еще горшему поражению…».
Бабкины поучения казались слишком мудреными и ненужными в жизни. Тогда все было просто и нечего было мудрить и выдумывать сложности. Хотелось ясности, простоты, венок васильков на голову, кусок ячменной лепешки и глиняный кувшинчик с козьим молоком, запотевший от прохлады погреба.
Какие поражения? Какие победы? Где они и зачем? Не нужно ничего, кроме янтарного ожерелья на шею, привезенного отцом.
Ах, как весело было кружить в хороводе у святилища Макоши, куда ночью следовало тайно принести вытканный тобою холст из нового льна или конопли! Макошины болота… Там полагалось холсты мочить… Макошь не любила нерадивых, нерях, болтушек–неумех… У святилища Макоши следовало долго молчать, и лишь потом, на рассвете, заводили хоровод…
Но вот в княжеской жизни, когда уже бабки давно нет в живых, ее слова, советы, присказки так неожиданно возникают — где? — в памяти? в сердце?
Издалека–издалека доносится ее голос, он будто стережет. От кого?
И опять — бабка: «Ты не смотри, что близкий или родной человек. Он будто родной, а может сожрать, как волк в лесу. Поэтому смотри внимательно — если увидишь у кого волчий желтый глаз — берегись! Пусть он хоть родной–переродной, а значит, уже в лесу через пень перекувырнулся — и волком стал. А в человека вернуться не смог. Эти особо опасны…».
Князь Игорь повернулся к ней и будто услышал, что делалось у нее в душе. Он подошел, взял ее косы в руку и поднял голову. Она улыбнулась сквозь слезы, и он поцеловал ее в глаза — сначала в один глаз, потом в другой.
«А душа‑то у него нежная!» — с радостью разлилось внутри.
И все уже было забыто, все казалось радужным.
Но князь Игорь, играя ее длинными косами, связывая и развязывая их, сказал ей:
— Ты, конечно, права и умница, что спрашиваешь о князе Рюрике. Князь Олег, — Ольга отметила этот почти торжественный тон, — знает об этом и разрешил мне сказать тебе…
Княгиня широко открыла глаза: ей казалось, что ее любопытство пустое и праздное. А тут все так важно… Она удивилась, что ее вопросы князь Игорь мог сообщить как нечто существенное в жизни семьи и дома князю Олегу, которому никогда не докучали понапрасну…
— Князь Олег ценит не только твою красоту… — Князь Игорь остановился и улыбнулся ей своей редкой улыбкой. Она появлялась на его лице совсем нечасто, и тогда он становился только молодым и веселым, влюбленным, будто забывая о своем высоком жизненном предназначении: ведь именно он, князь Игорь, был наследником князя Олега, правителя русов…