— Почему же ты мне прежде этого не говорил? — только и спросила Ольга.
— Потому что я должен был сам все прежде понять. И узнать. Да, да. Белее — это наш общий бог. Думающий человек должен быть сдержан на язык, иначе никто не примет его, не станет слушать, если болтать на всех ветрах. Я был на родине, в Этрурии, видел много погребальных саркофагов, урн, на них надписи — «Ата Велус». Знаешь, как это понять? «Отец Белес». Ата — означает — отец. Да и вы так говорите — тятя, отец.
Княгиня была поражена и молча смотрела на Порсенну. Тот продолжал:
— А что ты скажешь, если на гробнице надпись «Велус клан»? Клан — это поклон. Даже ребенок русский может это понять. Или: «Велус выпись». Выпись — надпись. А «тризна» так и есть тризна. Тебе это слово слишком хорошо известно.
Ольга чуть наклонила голову, чтобы не видно было ее глаз, которые помимо ее воли тут же наполнялись слезами. Она знала, как трудно было потом их подавить и убрать с глаз, но ничего тут поделать не могла. Прошлое никуда не исчезало, а будто каменной глыбой стояло в ней, вытеснив даже ее саму. Иногда Ольге казалось, что пропало то, что было ею прежде, а осталось лишь прошлое, и оно превратилось в ее душу. Тризна навсегда уничтожила прежнюю Ольгу.
Но Порсенна, всегда такой чуткий, уже не видел этого.
— Знаешь, княгиня, и слово «вдова» по–этрусски звучит почти так же — «втава». У нас нет «д». У этрусков та же «сутерниа» — сударыня… Капью — ваше капище — место, украшенное для домашнего богослужения. Там ставили фигуры богов, вазы. Каждая семья в Этруссии имела свое капище — пещеру. Там ставили саркофаги, урны, сосуды с пеплом членов семьи. Стены были расписаны так красиво, что там приятно было находиться, когда семья собиралась молиться богам об успокоении умерших и благах для них.
Оттого что княгиня Ольга опускала голову, у нее вдруг потемнело в глазах, на мгновение стало ногам жарко, и она почувствовала, что с трудом слушает Порсенну.
«Стареет, стареет, — подумала княгиня. — Ничуть, — тут же она поправила себя, — это я не поняла, что Порсенна — очень высокий жрец, но скрывал это. И я не поняла, не догадалась… В самом деле, как я не догадалась», — сказала она себе.
Княгиня Ольга старалась никогда не говорить собеседнику, что она догадалась о том, что он пытался скрыть. Но действовала и отвечала, будто он ей все сказал. Поэтому и шли легенды о мудрости княгини Ольги.
— Ты нашел то, за чем прибыл на Русь, — сказала княгиня медленно. И казалось, эти простые слова пробили брешь в горячности Порсенны, остудили ее.
— Да, княгиня, — ответил он, — я нашел, чтобы снова потерять… Я ведь понимаю, чем все окончится… Ты — мудрая правительница, и ты отреклась от веры твоих предков… Ты не хочешь торопить народ, но в Киеве уже стоят храмы новым богам. А новые боги неминуемо несут смерть старым богам…
— Порсенна, я люблю тебя. — Старик остановился. Они посмотрели друг на друга — и засмеялись…
— Да, да, да… Все прибывают сюда, ищут новых земель — их тут много, холопов, мехов, меда, кож, серебра… А ты… ты ищешь своих богов и любишь людей.
Порсенна чуть сдвинул брови:
— Ты знаешь, княгинюшка, что не всех, не всех… И этим мне не нравится твой новый бог.
Порсенна никогда не называл Его:
— Как это можно? Любить всех? А как же тогда быть с врагами? Ведь они есть у каждого…
— Вот–вот, и Святослав тоже твердит. — Ольга подняла руку, и камень в перстне — подарке князя Олега Вещего — сверкнул неожиданным лучиком.
Порсенна улыбнулся:
— Твой языческий — почти свекор! — посылает тебе помощь…
И вдруг княгиню Ольгу пронзило острое чувство, что она недооценивала старика, не понимала его полного знания — о многом… о многом…
Будто в подтверждение этих мыслей княгини Порсенна сказал:
— Твой Бог велит любить всех!.. Хорошо! Но скажи — как можно любить ехидну — ту, что убивает свою мать, рождающую это чудовище, ведь она разгрызает у нее чрево, чтобы самой выйти на свет. Я — что, тоже должен любить и ее?
Княгиня молчала, пораженная тем, что Порсенна так точно ударил, может быть, в самое больное место. Слова Святослава: «Как можно христианам ходить на войну, если они призывают прощать своих врагов? Греки лицемеры, им все нипочем, но нам‑то зачем?» — опять ей — уже в который раз! — припомнились вживе.
— И хорошо бы ехидна разгрызала чрево матери, если та родить не может. Но ведь просто рвется на волю поскорей, ей ждать невтерпеж…
— Спаситель говорит о людях, а не об ехиднах, — промолвила наконец Ольга.