А для Ирины Ивановны верховая езда так и осталась мечтой. Ещё и потому, что как-то во время прогулки её остановил пристальный взгляд благородно одетой незнакомки, напоминающей цыганку. Та словно заворожила её, подошла, взяла за руку, проговорила тихо, но внятно: «Кто-то из ваших кровей, женского полу, погибнет, упав с лошади. Прости, голуба моя, не могу сказать, кто и когда. Но непременно тому бывать. Так что поберегись. Может, это твоя горькая участь».
Княгиня не то чтобы испугалась: просто в её жизненных планах было столько намечено, что не хотелось бы не успеть. И уже много позже она получила доказательства давнего пророчества…
Когда недалеко от гомельского дворца в 1889 году наконец была возведена фамильная усыпальница, в ней нашли последний приют восемь Паскевичей: генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович с женой Елизаветой Алексеевной, родители генерал-фельдмаршала, а также две его дочери, сын. Последней в этом списке была внучатая племянница, фрейлина при императорском дворе. Именно она, Александра Николаевна Балашева (1877–1896) и погибла в возрасте девятнадцати лет, упав во время выезда с лошади… Воистину, пути Господни неисповедимы…
Глава 13
Библиотеки делали родными для Ирины Ивановны и Петербург, и Гомель. Несравнимо разные, эти города были близки княгине каждый по-своему. И тем, что в них находились дорогие её сердцу книги…
Книги — те кирпичики, которые лежали в «фундаменте» отношений супругов — Фёдора Ивановича и Ирины Ивановны Паскевич. У каждого были свои предпочтения. И они не раз обменивались мнениями о прочитанном…
— Кто-то из мудрых заметил: талант — вовсе не подарок в лукошке, это сноровистый конь. Надо уметь управлять им. Если дёргать повода во все стороны, конь перестанет быть породистым, превратится в клячу.
Они оба улыбнулись сравнению, которое Фёдору Ивановичу явно понравилось. Одобряюще кашлянув, он заметил:
— Как верно сказано: точно про Льва Толстого. Но думаю, он свою породу будет соблюдать. По крайней мере, в литературе. Его кавказские впечатления не просто с интересом прочитаны, они на многих произвели потрясающее впечатление.
— Очень мало можно назвать имён писателей, которые, прежде чем стать величиной в мире литературы, удостоились воинских наград. У Льва Николаевича их много.
— Я заметил, граф Толстой стал и Вашим кумиром. Не волнуйтесь, я об этом без ревностных чувств. И даже приветствую Вашу симпатию к храброму писателю. Он достоин этого, — обратился к супруге Фёдор Иванович. — Не сомневаюсь, Вам следующая новость о графе Толстом понравится. Представляете, он имел право на Георгиевский крест, однако в соответствии со своими убеждениями, так сказать, «уступил» орден сослуживцу, посчитав, что получение награды облегчит тому условия службы.
— Стремление к почестям и славе у каждого военного в крови. Так он сумел погасить своё тщеславие?! — удивилась Ирина Ивановна.
— Тщеславие, по-моему, это совсем иное. Чаще всего оно не связано с баталиями.
Ирина Ивановна признавалась себе: чем больше она читала произведения Льва Николаевича и чем больше слышала то, что о нём говорят в обществе, тем более он становился ей интересен. Человек, идущий к свету через мрак грехов и испытаний…
— А почему бы Вам не заняться этим истинным писателем более обстоятельно?
— Не совсем Вас понимаю…
— Сказывается, дорогая, что Вы недооцениваете свои способности. А ведь из прочитанных Вами книг можно составить целую библиотеку. И в ней превеликое множество романов, как на русском, так и на французском.
Ирина Ивановна ответила, чуть задумавшись:
— Вы имеете в виду заняться переводами графа Толстого на французский язык? Вы представляете сложность этого замысла? Художественные достоинства графа Толстого трудно воплотить во французском языке.
— Дело не в этом. Вам нужны сильные чувства для такого труда. Когда будете воспринимать Толстого и умом, и сердцем, у Вас всё получится…
Вскоре Фёдор Иванович принёс новость, услышав которую княгиня сказала себе: «Кто же осмелится перевести произведения этого писателя? А ведь его должны знать в Европе!»
Её супруг поведал о беспримерном случае: в июле 1866 года Толстому было тридцать восемь лет, когда он смело выступил на военно-полевом суде как защитник Василия Шабунина. Этот ротный писарь Московского пехотного полка ударил офицера, который приказал наказать его розгами за нахождение в нетрезвом виде. Толстой доказывал невменяемость подсудимого, но суд признал его виновным.