Илларион Иванович поспешил встать и присоединиться к уважительному созерцанию портрета статс-дамы княгини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой. Её внучатый племянник — обер-церемониймейстер граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков — и стал отцом Ирины и Иллариона.
Глядя на портрет, княгиня воодушевлённо продолжила:
— Современники Екатерины Романовны считали, что лишь по прихотливой ошибке природы она родилась женщиной. О достоинствах и достижениях именитой родственницы говорили в семье не раз. Будучи уже десять лет замужем, с двадцати шести лет она посетила многие страны Европы. После возвращения в Россию, в 1783 году, Дашкова была назначена директором Петербургской академии наук. На протяжении одиннадцати лет успешно возглавляла и Российскую академию. Она увеличила число стипендиатов Академии с семнадцати до пятидесяти, воспитанников Академии художеств — с двадцати одного до сорока.
Дашкова, в частности, предложила для красоты и удобства заменить неудобное «io» на одну литеру «ё». Эту идею единодушно поддержали на заседании деятели культуры во главе с Гавриилом Державиным.
Бесспорно, Екатерина Романовна обладала многими талантами. Прожила шестьдесят семь лет, а простого личного счастья так и не познала. Для сына и дочери графиня Дашкова была домашним тираном, не могла избавиться от греха гордыни.
Екатерина Романовна собственноручно перевела Вольтера, писала стихи на русском и французском языках…
— Я же сказал, что в тебе течёт и её кровь: и ты прекрасная переводчица. Помнишь пушкинское: «Переводчики — почтовые лошади»?
Ирина Ивановна растерянно развела руками, улыбнулась, всем своим видом высказала вопрос и, не получив ответа, озвучила его:
— Не хочешь ли ты сказать, Илларион, что я… лошадь?
— Отнюдь! Скорее, ты прекрасная наездница! Амазонка! — брат спешил исправить бестактность. — Твои переводы на французский приняты весьма и весьма благосклонно.
— Благодарю. Не скрою: приятно, что мои переводы возымели успех. Особенно роман графа Толстого «Война и мир».
— Только вот мне об этом переводе не сразу стало известно. Он же вышел под псевдонимом «une russe».
— Да, «одна русская» — это я.
— Ирина Ивановна, а Вы — храбрая.
— С какой стати на «Вы»?
— А не очень-то приятно узнать, что сестра скрывала от меня такой солидный труд.
— Илларион, прости, дорогой. Всё это мои суеверия. Примета такая: как можно меньше посвящать в замыслы… К тому же были сомнения. А вдруг перевод не будет успешным. И Фёдор Иванович рекомендовал…
— Конечно, репутация фамилии, рода. Ну сейчас-то всё позади. Насколько мне известно, перевод признан в Париже. Продажа… успешна? Так ведь?
— Более чем! За первые две недели из переданных Тургеневу пятиста экземпляров было продано триста.
— Тургенев?! А при чём здесь он?
— Иван Сергеевич — мой вдохновитель на этот весьма нелёгкий труд. Он и Полина Виардо очень содействовали успешной продаже моего перевода в Париже.
— Как много нового я узнал сегодня о своей сестре, — оторопело произнёс Илларион Иванович.
— Я так счастлива, что мой труд познакомил Францию с великим русским писателем! Отрадно — в числе первых читателей оказались Ромен Роллан, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, братья Эдмон и Жюль де Гонкур, Ги де Мопассан, Анатоль Франс и другие французские писатели!
— Блестяще! — Илларион Иванович выпил уже достаточно и осмелел: — Хотелось бы знать о твоём семейном благополучии.
— Благодарю за проявленное волнение. Ответ мой ты знаешь. Разочаровавшись в иллюзиях, что манят в юности, с возрастом научилась ценить домашнее счастье как истинно ценное. Я должна лишь благодарить Провидение за моё теперешнее положение, в котором мне почти нечего желать.
— Так уж и нечего желать? А карета с орловскими рысаками? Неужто не порадует?
— Может ли не радовать прекрасное животное с именем Лошадь? Только откуда рысаки?
— Это ты у кого спрашиваешь? У главного коннозаводчика Российской империи? Глянь-ка в окно! В карету не мои рысаки впряжены, а уже твои! Мой подарок дожидается тебя под окнами!