— Ну вот, что я Вам говорила! Разве Вы не видите здесь черты архитектуры времён Ромео и Джульетты? Есть сходство и с рыцарскими замками! И с дворцами сказок братьев Гримм.
Княгиню восхитила и обширная полукруглая веранда с шести-колонным портиком. Обрамлённая ажурной кованой решёткой, она находилась с противоположной от главного входа стороны. Отсюда открывался изумительный вид на заливные луга за рекой. Здесь же возвышались уникальные вазы, установленные ещё Иваном Фёдоровичем Паскевичем.
Оказавшись на крутом берегу широкой реки, созерцая и простор, и дворец, княгиня воскликнула:
— Никакого сравнения с дворцом на Английской набережной!
Парадно-помпезный петербургский дворец, зажатый соседними зданиями, теперь казался ей царственно-холодным. Здесь же не выглядела холодной даже бронзовая конная статуя у входа во дворец. И дело не в том, что бронза в лучах вечернего солнца горела так, словно подсвечивалась отблесками каминного огня. Всадник в римских одеждах и без солнечных лучей не выглядел величественным. Заблудившийся рыцарь всматривался вдаль и пытался что-то увидеть. Или что-то понять…
Гомельский дворец полюбился Ирине Ивановне:
— Как будто я здесь родилась!
Пытаясь погасить ликование своего сердца, Фёдор Иванович ответил сдержанно:
— Я рад, что Вы так восприняли… Усадьба всегда была родиной каждому дворянину…
«Родина — это место, где человек родился? Или обитель, где чувствуешь себя как птица в родном гнезде?» — Ирина Ивановна спрятала свои раздумья, а вслух произнесла:
— Если бы здесь прошло моё детство! Я была бы особенно счастлива!
— Увы, милая, даже если бы это было так, в детство невозможно вернуться. Три вещи невозможно вернуть: камень, если он брошен, слово, если оно сказано, и время, которое прошло…
— Но я хочу здесь провести всю свою жизнь. Можно?
У кого она спрашивала? У супруга? У неба? У судьбы?…
Глава 8
Дворец впечатлял и изнутри. Основная его часть состояла из двух этажей. В центре главного корпуса — парадная зала в виде квадрата с симметричными нишами, в которых были боковые арки, украшенные мраморными скульптурами. Парадный зал обступали шестнадцать белоснежных колонн. Всё это придавало пространству романтический облик эпохи Возрождения. Такое впечатление усиливал второй этаж колонного зала, ограждённый балконами и мраморными балюстрадами.
В целом план дворца был основан на отсутствии тёмных коридоров. Достраивать или перестраивать не имело смысла: всё сияло великолепием и богатством. На первом этаже находились парадные покои, на втором — жилые комнаты. Цокольный этаж предназначался для подсобных помещений и прислуги.
Вскоре стало ясно, что порядок и чистота во дворце соблюдаются достаточно прилежно: ведь прислуга предшествующего владельца гомельского имения была воспитана требованиями Ивана Фёдоровича Паскевича, отличавшегося решительностью и беспощадностью.
Победы развивают личную храбрость, но смелость порой принимает вид грубости, которая рождает ненависть. Немудрено, почему крестьяне Ивана Фёдоровича Паскевича недолюбливали своего хозяина.
Воинственного фельдмаршала, ставшего в 1834 году владельцем Гомеля, тешила не только былая слава, но и негасимая страсть к лошадям. Для разведения этих гордых символов мощи в 1840-х под Гомелем, в деревне Прудок, основанной бежавшими из России старообрядцами, построили кирпичные конюшни с манежем. И с животными, и с людьми князь был очень вспыльчив. Но если лошади стойко выносили грубость хозяина, то у крестьян терпение в 1841 году лопнуло: в имении вспыхнули массовые волнения. Крепостные вознамерились сбежать от пана на вольный юг.
Восстание подавили быстро. В местечковом бунте, конечно, не сыскать было главаря величины Стеньки Разина или Емельяна Пугачёва. Но зачинщика выявить полагалось — вот и посчитали таковым Петьку Горькую Редьку. Так прозвали бездомного побирушку. Он был всегда всем доволен, светился улыбкой каждому встречному да ещё при этом шутками-прибаутками сыпал. Встретит мужиков, идущих с панского зернотока, пропоёт:
— Живём не тужим, бар не хуже: они — на охоту, мы — на работу, они — спать, мы — работать опять, они выспятся — да за чай, а мы — цепом качай.
А при виде идущих косарей:
— Хвали рожь в стогу, а барина в гробу!
Управляющему фольварком в Прудке Богуславскому пропел:
— На одно солнце глядим, да не одно едим.
Богуславский-то и выдал Петьку Горькую Редьку как козла отпущения, рассчитывая, что за этого простофилю никто не заступится и вытерпит он порку на псарне: не чувствует Петька боли — сколько раз его палкой ни огревали по разным поводам, он всё долдонил, хихикая: