Показал ему на лавку, где спал только что сам, налил воды в ковш, подал рушник отереть руки и лицо. Илья не спешил спать, уселся на край лавки и заговорил:
– А что ж изба у тебя не топлена, или уходить куда собрался, а я помешал?
– Собрался, только до утра тут побуду, а потом дальше, в столицу. Смуте помешать хочу, чтобы войны меж народом не было, да царю новому подсоблю, может на службу меня возьмет. Одинокий я, ни жены, ни детей, буду биться не жалея себя.
Илья ухмыльнулся и взглянул прямо в глаза тихомиру:
– Значит нет у тебя никого? Ни сестры, ни брата, ни матери с отцом или зазнобы?
– Есть, но все они далеко, а зазноба моя, – тут он замолчал и уткнулся лицом в раскрытые ладони.
– Мы часто видим то чего нет, ты иди-иди в столицу, там и правда тебе откроется, – с этими словами Илья хлопнул в ладоши и исчез. А Тихомир очнулся спящим на лавке все под тем же кожухом.
– Вот сон мне приснился, надо же, как наяву, – а потом увидел ковш с водой и рушник мокрый, а на лавке где Илья сидел два кремешка лежат. Значит был он тут взаправду. А потом Тихомир вдруг вспомнил и оружие его странное и одежду необычную.
– Неужто Перун меня сам на дорогу благословлять приходил, услышал таки молитвы мои.
Рассвет уже занимался, пора было собираться. Взял вещи в узелке, который увязал еще с вечера. Постоял посреди избы, погладил рукой лавку на которой спал и вышел не оборачиваясь. На улице у порога уже стоял Федька, руки его предсказуемо были пусты. Да что у сироты и могло бы быть. Тетка его не особо жаловала, наверное и рада была, что он уходит. Дом теперь целиком ее будет. Осталось кузницу запереть.
– Пойдем Федька, сдадим свое богатство старосте и выдвинемся.
Заперли кузницу, Федька смахнул слезу. Жаль ему было, здесь он только жизнь настоящую увидел, без тычков и затрещин. Тихомир ему как отец родной был, а кузница домом казалась.
Ключи отдали и к Матвееву двору отправились. Там уже народ толпился. Мамки-жены провожали мужиков. Плачь стоял и гомон на всю деревню, половина здоровых мужиков покидала родные края. Некоторые возможно и навсегда.
Тихомир с Федькой в уголке приткнулись, их провожать было некому.
Матвей заметил их, подошел поздороваться и подвел к ним двух лошадей привязанных рядышком.
– Вот, принимайте, знаю, что пешком собрались идти, да только далеко ли так уйдете, – протянул поводья Тихомиру, – Берите, у меня лошадей в хозяйстве много, а работники почти все уходят и ухаживать за ними почти некому, бабы хоть бы с полевыми работами справились. А эти лошадки и в поле не годятся на работу.
– Спасибо, Матвей, выручил! – Тихомир принял поводья и стал пристраивать кожух к седлу. Матвей повернулся и пошел прощаться со своей семьей.
Федька стоял широко открыв рот.
– Ну чего встал, лошадь никогда не видел, бери поводья, да в седло усаживайся. Ездить-то умеешь?
Федька наконец-то отмер:
– Умею, меня мальчишки деревенские научили. Вот Матвей, человечище, с таким и в бой не страшно!
Тихомир лишь ухмыльнулся. Вскочил в седло и похлопал лошадь по спине.
– Хороша, ты меня не подведешь. А ты Федька прав, но думаю будет у нас шанс Матвею отплатить добром.
Следом за ними мужики начали потихоньку садиться на коней. Гомон усилился. Вот и Матвей уже в седле, первый выехал со двора, за ним потянулись остальные. Тихомир с Федькой выехали самыми последними. Еще долго по пыльной дороге тянулись за ними пешие провожатые женщины и дети.
Глава 2.1
Когда деревня и провожающие остались позади отряд выровнялся и растянулся вдоль дороги. На душе у меня было спокойно, опасности я не чувствовал. Словно не на войну шел, а в гости к старому знакомому. В голове все крутилось предсказание чаровницы, а в кармане брякали подаренные кремешки. Рука сама к ним тянулась и перебирала. Словно бы от них шло родное тепло.
Федька на своей лошадке ехал позади и замыкал шествие. Попеременно вздыхая. Я ухмылялся, какой же он еще ребенок, а туда же в поход, на войну. Может удастся его в городе пристроить и оградить от войны. За этими мыслями не заметил, как начало темнеть. Лес все глубже накрывали сумерки. Ночные обитатели осмелели с приходом темноты. Где-то ухнула сова. Люди из отряда начали озираться по сторонам. Темнота вступала в свои права, нагоняя жути.