Когда-то, ещё в советской школе, учил Олежка немецкий язык. Ну как учил? Как все, по студенческому принципу: "нам не нужен лишний бал, лишь бы отпуск не пропал". Хотя язык, чего греха таить, давался ему легко. То-то учитель вечно был недоволен, говоря, что если б не лень, то Олег мог бы уже давно свободно говорить по-немецки, хотя ниже четвёрки тот по его предмету не получал. Потом, уже в училище, он учил английский, но всё по тому же принципу студента, и только годы спустя, уже став вахтенным офицером, более-менее вынужден был подтянуть свои знания, чтобы относительно свободно общаться с портовыми службами, лоцманами и встречными кораблями. Хотя большинство его сослуживцев в этом вопросе были ни в зуб ногой, пользуясь при переговорах услугами прикомандированных переводчиков, если таковых давали, или изыскивая другие способы. К примеру, на кораблях, где служил Олег, иной способ был прост: крайняя перед иноземным портом вахта всегда была расписана за ним.
Но попав в прошлое и столкнувшись с тем, что даже родной язык пришлось учить заново, он крепко призадумался об учителе немецкого языка. Причём не просто немецкого, а нижнегерманского его диалекта, который был более близок к нидерландскому языку, чем диалектам центральной и южной Германии. Просто в результате возвышения Ганзейских городов и их неустанного общения между собой говор северной Германии широко использовался на огромном пространстве, от Лондона до Новгорода. Он был языком внешнеторгового делопроизводства и полноправно считался международным языком. И у него была реальная возможность стать даже общенациональным, но, увы, начавшийся упадок союза и Реформация помешали ему в этом. Хоть Лютер и был родом из области Эйслебен-Магдебург, где говорили на нижненемецком, но долгие годы, проведённые им в университетах Марбурга, Эрфурта, а затем и в Виттенбергском университете, приучили его общаться на верхненемецком. И когда он стал переводить Библию, то хотел, чтобы она была понятна всем немцам. Потому-то верхнегерманский и стал, в конце концов, основой хохдойче, но пока что до этого было ещё очень далеко.
Немец-же, хоть и родился где-то в центральных землях, нижненегерманским языком владел неплохо, так как много времени провёл в ганзейских городах. Потому-то и вцепился в него Андрей как в нежданную удачу. Ну а как вы хотите строить планы про балтийскую торговлю без знания общепризнанного языка? Или вечно с переводчиком ходить прикажете?
В общем, немцу просто и ненавязчиво описали его возможное и незавидное будущее, а потом, когда он окончательно проникся, предложили поработать учителем, в основном за еду, конечно, зато с последующим отпуском на свободу. Генрих оказался человеком сообразительным и предпочёл стать учителем, чем, правда, очень огорчил Олексу, так как Андрей, в лучших традициях Пети Первого, велел своему послужильцу становиться языковым полиглотом.
Нет, что ни говори, а война в понятиях Андрея, уже окупила себя. Правда, до возвращения домой было ещё очень далеко....
Совершив марш от себежских земель на юг и разграбив всё, что можно было разграбить и здорово прибарахлившись при этом, новгородская рать двинулась, наконец, на соединение с основными силами русского войска, идущими сейчас под Смоленск.
Близость осаждённого города они ощутили задолго до того, как показался он сам. Ощутили самым наитривиальнейшим образом: вместо богатых местечек и деревень всё чаще стали попадаться их сожжённые останки, сообщая всем, что здесь уже повеселилась конница великого князя московского. Хотя кое-что ещё оставалось нетронутым и новгородской рати было где разгуляться. А потом показался сам Смоленск, раскинувшийся на днепровских кручах и обложенный русскими полками. Громко, хотя и не часто ухали пушки, ведущие обстрел деревянных стен, горели многочисленные костры, сновали туда-сюда люди, кое-где, хищно кружась друг напротив друга, сходились меж собой ратники позвенеть сабельками под зычные крики окружающих. В общем, творился обычный бедлам, который сопровождает любое довольно крупное скопление войск.
Встретившие новгородскую рать дьяки, указали новоприбывшим место, где им надлежало встать. Это был широкий луг, покрытый ныне плотно утоптанным снегом, возле которого уже стояло сотни полторы, а может и больше (Андрей считать даже не стал) больших разноцветных шатров. Теперь к ним прибавятся и палатки новгородцев. Андрей, памятуя, что никаких партизанских действий не предвидеться, поставил свой шатёр ближе к концу лагеря, где снег был более чистым. Рядом разместились и Годим с Олексой.