Молодой архиепископ не был лишён чувства карьеризма и прекрасно понимал, как возвысится среди других тот, кто восстановит отношения с Константинопольским патриархом.
Схватив перо и бумагу, Иуавелий начал быстро записывать мысли, что пришли ему в голову после прочтения княжеского письма и тех скупых предложений, что выдвинул он для возможного торга с патриархом Константинополя. Он спешил и не ложился спать пока не исписал, чиркая и перечёркивая, не один десяток листов. Завтра он ещё раз прочтёт всё что написал и вымарает лишнее, или наоборот, добавит что-то ещё, а уж потом поспешит в Москву, понимая, что доверять такие планы гонцам нельзя. Митрополит давно уже хочет утрясти этот вопрос и желающих исполнить чужие задумки в его окружении найдётся немало. Но тогда и все награды достанутся другому, а вот это Иуавелию было не надо. В конце концов патриарший куколь неплохо бы смотрелся и на его голове.
Трёхмачтовая новоманерная лодья "Вадим Новгородский" медленно приблизилась к песчаным берегам западной оконечности острова Волин, нацеливаясь носом в реку Свина. Судя по всему, кормщик не знал местных вод и двигался с большой осторожностью. На носу лодьи стоял широкоплечий мореход и бросая в море грузило постоянно выкрикивал глубину. А возле отвязанного якоря стояли люди, готовые немедленно отдать его, дабы не сесть на мель на виду у немцев. Хоть в договорах с ганзейцами про береговое право по отношению к русским судам и было особо уговорено, но слишком уж доверять им русские судовладельцы как-то не спешили, ведь затягивать судебные тяжбы европейцы умели не хуже любого продажного судьи на Руси. А купеческое дело деньги любит здесь и сейчас, а не когда-то потом. Так что кормщик "Вадима" решил, что лишний раз перестраховаться делу никак не повредит.
Он стоял возле рулевого и напряженно присматривался, прислушивался и принюхивался, словно вставшая на след подранка охотничья собака, а его судно медленно, но верно приближалась к реке-проливу, что пролегла между островами Волин и Узедом.
— Вижу вехи, — неожиданно проорал вперёдсмотрящий и кормщик облегчённо выдохнул. Впереди начинался речной фарватер, по которому морские корабли хаживали в Штеттин, так что теперь большой опасности сесть на мель он уже не видел.
— Правь по фарватеру, — велел он рулевому и устало вытер вспотевшее лицо.
Мерно шелестел прибой, за бортом привычно шумела рассекаемая судном вода, а лодья, плавно покачиваясь на волне, уверенно шла к берегу. Вот уже её нос уверенно вспорол воды самой Свины, и пассажиры лодьи высыпали на палубу, любуясь видами немецкой земли.
— Отдавай якорь! — распорядился кормщик, едва лодья поравнялась с большой стройкой, затеянной на берегу. Якорь, бултыхнувшись, ушел в воду и едва зацепившись острой лапой за песчаное дно, остановил лодью. Дождавшись, когда течение достаточно выберет канат, кормщик велел отдавать кормовой якорь, дабы судно не вертело на реке, пока кормщик не договорится с властями о месте стоянки. Для того с лодьи сноровисто спустили на воду остроносую ёлу и, приняв в себя кормщика и пассажиров, она стремительно понеслась к берегу.
Никифор Голохват, давно уже ставший личным дворянином князя Барбашина, с интересом крутил головой. За последние годы он уже не раз выезжал за пределы Руси с особыми поручениями своего сюзерена, но вот в Померании оказался впервые.
Стройка, начатая в устье Свины герцогами, поражала размахом. Свиномюнде, когда-то разрушенное штеттинцами, строилось довольно быстро, ведь место тут было весьма выгодное: рядом открытое море, за спиной трудолюбивая Одра и никаких ганзейских ограничений, ведь земля тут прямо принадлежала герцогам. Да ещё и зримо обмелевшая Свина, не пропускавшая к городу слишком уж большие суда, играла на руку новому порту.
Усмехнувшись своим мыслям, Никифор целенаправленно двинулся вдоль берега, дабы найти попутное судно в Штеттин. Это у кормщика поход окончился, а у него всё только начиналось…