Ну а пока придётся молить бога, чтобы ливонцы продержались хотя бы год.
Весна в Стокгольме выдалась холодной, и молодой король предпочитал вершить дела, если находился во дворце, сидя возле весело потрескивающего камина. А дел у него было много. Кризис в Дании и решительная поддержка Любека помогли ему освободить Швецию от унии и одеть королевскую корону. Но ему этого было мало: подобно былым королям, он мечтал расширить старые границы Швеции. Вот только для этого ему не хватало одной малости — денег.
Помощь Любека повлекла за собой известные обязательства и "почтенный совет" города желал как можно скорее получить дивиденды за вложенный в него капитал. Так что пришлось молодому королю издавать указ о предоставлении Любеку и его союзникам очень выгодных торговых привилегий. Так что теперь внешняя торговля Швеции велась прежде всего с ганзейской столицей и с помощью посредников, в роли которых выступали всё те же ганзейские купцы, так как в стране фактически не существовало тех, кто был бы связан с морем, кроме небольших артелей рыбаков. Но эти привилегии, обогащая других, стали изрядным минусом в доходной части казны самого Густава. Обременив себя и государство долгами Любеку, он с трудом сводил концы с концами. Где уж тут мечтать о территориальных захватах. Тем более, что его двор просто погряз в тайных заговорах, насилиях и интригах.
В начале 1524 года из датского плена возвратилась на родину вдова Стена Стуре Кристина Юлленшерна, которая вовсе не отказалась от политической деятельности. Более того, она даже сошлась с извечным врагом шведской свободы — Северином Норби, и вместе с ним начала плести сеть интриги.
В результате, в прошлом, 1525 году, Норби поднял восстание в пользу свергнутого короля Кристиана II и появился со своим флотом у стен Кальмара. Для защиты города выступил флот шведский и Норби, потерпев поражение, вернулся обратно на Готланд. После чего Густав, действуя то угрозами, то уговорами, сумел разогнать сгустившиеся над его головой тучи. Кристина была вынуждена уступить. Педер Суннанведер бежал вместе со своим помощником, магистром Кнутом, в Норвегию, а Беренд фон Мелен удалился в Германию. Вот только ощущение того, что всё далеко ещё не кончилось, так и не покидало Густава Вазу.
Зато по итогам войны против Норби, он с горечью констатировал, что флот, "уступленный" ему любекчанами, и обошедшийся казне в сорок две тысячи любекских марок, оказался небоеспособным. Флагман "Любек Сван" утонул прямо в море, недалеко от Эланда. У берегов Готланда затонуло ещё несколько кораблей. В результате флота у него уже не было, а деньги любекским купцам за корабли он продолжал платить. Причём Густав Ваза как никто другой знал и понимал, что без контроля прибрежных вод с такой большой береговой линией Швеция не сможет защитить себя от вторжений извне.
Что же, видимо стоило начинать строить корабли у себя. И желательно без участия любекских толстосумов. Но у шведов не было своих мастеров, так что пришлось королю писать магистру ордена госпитальеров письмо с просьбой выслать для него мастеров, умеющих строить столь обожаемые им галеры и иные суда.
Сегодня же он сидел возле камина и, протягивая руки к пылающему жаром костру, думал над словами, что произнёс примчавшийся из Финляндии управляющий провинцией Або Монс Свеннсон. Просто так получалось, что они хорошо сходились со словами Ивара Флеминга, адмирала, что командовал королевским флотом.
Свеннсон привёз известие о вступлении русских войск в Ливонию, а также свои взгляды и предложения по этому поводу.
— Сир, — волнуясь, говорил он, — будет очень плохо для Швеции, если рутены получат такую прекрасную гавань вблизи границ Финляндии. После этого Выборг, как торговый порт, можно будет списывать со счетов. Да и другие финские города не выдержат подобной конкуренции.
Густав тогда слушал его, а перед глазами стоял Флеминг и его слова:
— Если мы завоюем господство в Финском заливе, то, пользуясь тамошними гаванями, сможем получить преобладающее положение в торговле с Русью и таможенные доходы от этой торговли, будут сопоставимы сборам, что получает датский король за проход через Зунд. Но не дай господь, если датчане вернут себе Эзель, а русские — Ливонию.
Да, Густав был согласен со своими доверенными людьми, недаром же именно их он ввёл в государственный совет, вот только оба фрайхера, радея о будущем, не понимали, что нынче не время для экспансий. Тут бы в самом шведском доме порядок навести. Куда уж в чужую драку ввязываться. Да были бы у него силы, он бы и Берёзовые острова, отошедшие к Швеции ещё по Ореховецкому договору, не отдал бы. Но русские давили, угрожая признанием, и ему пришлось уступить. Слишком непрочно было ещё его положение.