Но всё же миссия Брюгеннея оказалась не совсем проваленной: в город неожиданно пришёл большой ганзейский караван, привёзший не только припасы и продовольствие, но и несколько тысяч наёмников из германских земель, нанятых имперскими князьями для магистра. Воспрявший духом брат-коадьютор немедленно забрал их, братьев-рыцарей с оруженосцами и местное ополчение (поправ тем самым все орденские законы и уложения), и поспешил уйти от городских стен подальше. Встав лагерем на ракверовской дороге, он принялся слаживать свой отряд, готовя его к большому рейду по русским землям, ибо рыцарь здраво рассудил, что денег у него немного, а потому война должна кормить сама себя. Ну и втайне надеясь, что угроза единственному порту заставит царское войско выйти из Ливонии.
Но больше всего спешно уйти от города брата-коадьютора заставили памфлеты, что попали в Ревель вместе с караваном, и, прочитав которые, фон Брюгенней готов был на куски изрубить жалких писаришек, посмевших охаять то, чему он служил всей душой. Впрочем, не только у него эти памфлеты вызвали приступ ярости. Вся Ливония была возмущена прочитанным. А всё потому, что в них был напечатан рассказ некоего наёмника, чью фамилию пражский издатель испохабил на свой славянский лад — Штирлиц. И этот самый Максимиллиан фон Штирлиц посмел самым наглым образом оклеветать орденских братьев, поведав миру свою версию смерти архиепископа Бланкенфельда, из-за амбиций которого Орден и вся Ливония ныне и были ввергнуты в смутные времена. Причём архиепископ в этих пасквилях был назван чуть ли не главным борцом за католическую веру против той ереси, в которой всё сильнее погрязали ливонцы с молчаливого благославления орденского магистра. И именно из-за этого его и изгнали с кафедр рижской, ревельской и дерптской епископий, так как он мешал еретикам творить свои чёрные дела. Но разве мог один человек противостоять еретикам истинным и тайным, к которым относились и рыцари Ордена? Конечно же, нет! Вот потому-то Бланкенфельд и прибёг к помощи восточного императора, чьи люди так же хотели защитить свои церкви, что имелись в ливонских городах, охваченных лютеранской ересью. Ибо еретики не делали выбора между католическими и православными храмами. И когда в Дерпте они не только разграбили русскую церковь, но и убили православных служителей, предварительно изгнав архиепископа из города и его собственного замка, терпенье восточного владыки кончилось, и он отправил своих воинов в помощь изгнаннику, дабы помочь тому покарать еретиков. Ободрённый этой помощью, Бланкенфельд немедленно захотел восстановить свет истинной веры над всей Ливонией, но был оболган в своих стремлениях и в неравном бою взят в плен орденскими братьями, после чего и вскрылось настоящее грехопадение ливонских рыцарей. Этот оплот римско-католической церкви оказался на самом деле оплотом ереси и содомии. И дальше следовали красочные описания того, что эти извращенцы делали с пленным архиепископом. Так что прочитавшие всё это читатели уже не удивилялись, что бедный ревнитель католичества не выдержал подобного позора и издевательств и скончался в своём узилище, а Макс Штирлиц — истинный католик — сбежал со службы Ордену, ибо не смог смириться с тем, что помогал, оказывается, еретикам и содомитам, а не рыцарям католического ордена, ведущего борьбу за торжество веры. Заканичивался же памфлет фразой, что если его католическое величество император Карл связаный войной с врагами веры не может обратить свой взор на погрязшую в грехе Ливонию, то пусть хоть восточный император наведёт в этих землях порядок и спасёт оставшихся верным римско-католической матери-церкви прихожан от насилия еретиков.
Сочинение это появилось в разных странах аккурат к Рождеству и сразу в больших количествах. Но что самое страшное — оно было не единственным. Следом появился ещё один листок, где тот же Штирлиц упоминал, что рутены разбрасывали по Ливонии свои воззвания, в которых описывали несчастья ливонских граждан как воздаяние по их грехам, в том числе и за отход от истинной веры. И даже приводился пример самого этого листка (что было истинной правдой, Арндт лично видел подобные послания) вместе с переводом. Но дальше сей подлый Штирлиц вдруг принялся рассуждать, вспомнив, что, когда молодой магистр Плеттенберг, оставаясь верным сыном римско-католической церкви, воевал с рутенами при отце нынешнего императора, то почему-то всегда бил их войска, даже когда враг превосходил его числом. И рутены в те славные времена не могли взять ни одного ливонского города. А сейчас, когда постаревший магистр уступил еретикам, позволив семени лютеранской ереси укрепиться в его владениях, его армия терпит поражение за поражением, а половина страны уже находится под рутенской пятой. Дерпт, Рига, Нарва и Пернау — города, которым сотни лет не угрожал враг — едва приняв у себя лютеранских проповедников пали перед воинством восточного владыки. И если это не месть господа за лютерову ересь — то, что это может быть ещё? Вопрос, оставленный в памфлете без ответа, вызвал в обществе большой резонанс и всплеск словесных и эпистолярных баталий по всей Европе. Католики и протестанты одинаково рьяно обсуждали написанное, соглашаясь или опротестовывая заложенные в памфлете мысли и выводя теологический спор на новый уровень. И при этом автор самого послания оказался никому не нужен. Он словно бесследно растворился на европейских просторах, хотя его портрет и был опубликован в одном из памфлетов. Лишь Филипп Гессенский позволил себе угрожать ему за огульное охаивание протестантов, но и он понимал, что найти неизвестного наёмника (а Штирлиц фамилия явно "испоречнная") вряд ли получится, тем более что своё злое дело он уже сделал: католики и протестанты теперь по-разному смотрели на события в далёкой Ливонии.