А для того, чтобы взять с собой и корабли их пришлось максимально облегчить. Снимали все: пушки, ядра и картечь, тюки с припасами и бочки, весла, рули, снасти. И всё равно струги весили довольно много, так что в бечеву впрягались многими десятками, изрядно лили на свежеошкуренные брёвна дёготь и так одолевали за верстой версту, оставляя за собой кровавые отпечатки содранных ладоней.
Коробья, тюки, бочки несли на плечах ратники в пропотелых рубахах. Пушки тащили волоком следом за судами. Горные перевалы, по которым шло войско, имели большие седловины, основательно заболоченные даже в летнюю пору. Но трудно было сказать, помогало это людям или больше мешало их пути.
Наконец настал тот день, когда перевалы остались позади, и теперь войску предстоял путь вниз. Правда, мелководные ручьи, вдоль которых шли русичи, были непригодны для спуска на воду стругов, так что ещё неделю с трудами великими их спускали бечевой с Камня до истоков невеликой реки Баранча, притока Тагила. Здесь уже можно было забыть о тяжком труде, загрузить суда обратно и пусть и с большими предосторожностями, но поплыть на стругах, а не тащить их, сдирая руки в кровь. Семь десятков вёрст, что текла Баранча по сибирской землице, войско проскочило в несколько дней, и вот уже перед взором воинов предстал Тагил, с которого начиналась большая вода и свободный путь для судового каравана. Ведь в ширину Тагил имел аж пару-тройку десятков саженей, а в глубину — полсажени точно.
Струги, вздев паруса в помощь гребцам, величаво вошли в тагильские воды и неспешно плыли по течению. А вокруг расстилались безлюдные берега, золотившиеся песком, и красующиеся поднимавшимися над водами статными соснами. Изредка встречались ловившие по укромным местам рыбу вогулы. Их не трогали, даже привечали, попутно расспрашивая об окрестностях: кто, где живёт, да кто кому ясак платит. Заодно устраивали меновую торговлю, лакомясь свежей рыбкой да убоиной.
Чуть позже примчался к берегу и местный князёк Иртег. Много пожил на свете вогулич, многое повидал, вёл выгодную торговлю шкурками с купцами из-за Камня, что приходили каждый год по зимнему пути, и сразу понял, чутьём почуял, что пришла в их земли новая сила, которая уже не уйдёт. И сомнёт любого, кто встанет у неё на пути. А потому и пришёл первым — договариваться.
Разговор с ним вёл второй воевода, князь Леонтий Иванович Шумаровский-Щука-Шамин, ещё в Москве назначенный царём воеводой далёкой и не взятой пока что русскими Чинги-Туры. Ну а тот, ни государя, ни себя, по обычаю, не забыв, ясак князьку поставил посильный. Так что расстались князья весьма довольные друг другом. Иртег вернулся в свои владения, а войско пошло дальше. И как-то даже незаметно для себя вступило, наконец, в пределы Сибирского ханства.
Теперь всё чаще стали попадаться им на глаза кочевники, что, завидя чужую рать, предусмотрительно угоняли стада подальше от реки. Их тоже не трогали, хотя сведения о том, что готовят вторгнувшимся русичам местные мурзы и были нужны. Но воеводы справедливо посчитали, что ушедшие по весне на выпас, скотоводы вряд ли что знают, а портить отношения с будущими данниками — идея так себе. Хотя вот от лошадок бы многие дворяне вовсе бы не отказались. А потому вперёд был выслан усиленный дозор, дабы перехватить таких вот кочующих у какого-либо брода-водопоя, да сторговаться на десяток-другой коней, способных нести воина. Но раньше, чем дозорные встретились с каким-нибудь кочевьем появились на берегу первые всадники в островерхих шапках, с круглыми щитами за спиной и неизменным луком под рукою. Запели первые стрелы, жахнули в ответ лёгкие гафуницы. С этого первого столкновения и начался потом историками отсчёт покорения Русью Сибири…
Как известно, Сибирское ханство вовсе не было дикой, безлюдной окраиной. Его территорию населяли различные и порой довольно многочисленные племена, пусть и стоявшие на разных этапах общественного развития, и покрывала целая сеть укрепленных городищ, в которых развивалась своя промышленность в виде гончарного производства, ткачества, плавки и обработки металлов. И пусть большая часть вогуличей занималась охотой и собирательством, а татар — скотоводством, разводя лошадей и овец, но в пойме рек Тобола и Иртыша уже существовали и очаги земледелия. Да и на берегах Туры-реки, куда вынесло ратные струги, тихие леса часто прерывались полянами, а темные холмы дымились испариной, словно ожидая своего земледельца.