Не менее сложно происходило и подчинение покорённых земель. Испомещение на "свободных" поместьях русских дворян со своей культурой и традициями принесла свои "горькие плоды" политикой дискриминации местного населения. Ведь, "благодаря" одному попаданцу, принимать под свою руку немецких рыцарей русский царь обещался только при условии выделения им поместий на восточной украйне. И никаких родовых вотчин в Ливонии за ними оставлять не собирался, как бы это не противоречило общепринятым правилам. Исключение сделали лишь для немногочисленных сторонников погибшего архиепископа и то, выделив им новые поместья как можно дальше от старых. Потому как на захваченной территории никаких анклавов "немецкого баронства" с их протестантизмом и прочим европоцентризмом князю-попаданцу было не нужно. В чём с ним была полностью согласна Церковь в лице старца Вассиана и митрополита Варлаама, как раз и пробивших у царя большую часть андреевых хотелок.
Нет, Андрей прекрасно помнил, что многие немцы в дальнейшем достойно служили России и были порой более патриотами, чем некоторые русские. Но, обжёгшись на молоке, как известно, дуют и на воду. Вот он и дул.
В результате подобная практика привела к тому, что обещанная ливонцам веротерпимость быстро сменилась лозунгом "православной реконкисты", отчего не только немцы, но и чухонцы стали активно выступать на стороне Ордена. Увы, в отличие от иной реальности, у них не оказалось под рукой своего Стефана Батория, и большая часть их усилий пошла прахом. Хотя иногда их помощь и оказывала содействие успехам орденского оружия. Но рано или поздно, а все их попытки сопротивляться оканчивались одним: карательным рейдом дворянской конницы, усиленной лесовиками-разведчиками, которые не позволяли местным жителям отсидеться в густых ливонских лесах. Так что холопские рынки на Руси не пустовали, а цена на холопов продолжала оставаться очень низкой. Но зато таким вот кровавонетолерантным образом шла постепенная замена местных крестьян на православных пахарей. Или, как говаривал князь-попаданец, происходило обрусение края.
Одновременно с этим шло и переименование всех ливонских городов. Так Дерпт вновь стал Юрьевым, Оберпален превратился в Полчев, Везенберг в Раковор, Валга стала Влехом, Вольмар — Владимирцем Ливонским, Нейгаузен — Новогрудком, Нарва — Ругодивом, Феллин — Велином.
Кроме того, сразу после взятия ливонской столицы царь и Дума прямо в замке магистра учредили новое наместничество, в прерогативы которого была отдана возможность заключения от имени царя договоров с Ганзой и шведской короной. Таким вот образом, Василий Иванович собирался окончательно решить проблему возможного сепаратизма Новгорода, лишив его последних атрибутов прошлого и превратив в обычный уездный город Русского царства. Правда, вместе с этим упало и значение новгородского наместника, но Новгород давно уже не служил единственными воротами на Закат, так что это было даже где-то ожидаемо.
Ну а вся территория Ливонского наместничества была поделена на четыре больших воеводства с центрами в Юрьеве, Пернове, Риге и Режице (бывшем Розиттене). А первым наместником государь, по совету думцев, назначил князя Барбашина-Шуйского, которому ради этого пришлось изрядно посорить деньгами и проявить изрядное красноречие. Его же прежнее наместничество — Каянское — досталось другому думцу, князю Пенькову, Ивану Даниловичу по прозвищу Хомяк.
Зачем попаданцу нужно было тратить и без того излишне быстро кончающееся серебро, думаю, пояснять не надо. Излишняя мягкость "тиранов" к местным чухонцам не позволила Руси превратить Прибалтику в устойчивый русский край, что вылилось в её многочисленные "уходы", с запиранием Руси в узком Финском заливе с его мелководьем и портовой неустроенностью. Что абсолютно не устраивало Андрея, которому нужны были благоустроенные и глубоководные порты и верное царю и стране население. Чтобы через каких-то сто лет тутэйшими были не чухонцы, а потомки московских, рязанских или тверских крестьян, верящих, что так и было всегда.
Так что с первых же дней новому наместнику пришлось, закатав рукава, впрягаться в работу. И первое, на что он обратил свой взор, были города, имевшие давнюю собственную традицию самоуправления и отдельную судебную систему, да к тому же заселённые представителями разных этносов. И что самое плохое — далеко не все из них были взяты на саблю, что позволяло бы просто игнорировать их былые привилегии.