При этом осажденные не только грамотно оборонялись, но и сами устраивали вылазки. Порой удачные, порой нет.
И потекли дни за днями.
Беспрерывно палили пушки, два штурма отбили ревельские сидельцы, но держались. Упорно держались. Вот уже и осень прошла, ударили первые морозы. Выпал снег. Вот только надежды осаждающих на зимние трудности у горожан не оправдались. Для того чтобы в таком большом городе кончились запасы продовольствия, блокировать его нужно было дольше, чем несколько месяцев. А потому, несмотря ни на что, находившиеся в осаде ревельцы, не унывали и совершая дерзкие вылазки, не раз уничтожали блокгаузы и окопы, воздвигнутые с большим трудом осаждающими, а порой и пушки, не смотря на всю их охрану.
В результате, зимой, поняв, что ревельская эпопея может затянуться надолго, как когда-то смоленская, и едва получив известия о рождении дочери, Василий Иванович покинул воинский стан и убыл в Москву. Оставшиеся за него воеводы ещё попытались пару раз штурмом взять неуступчивый город, но, потеряв на этом сотни ратников, предпочли окончательно положиться на осаду. Вот только припасы у осаждавших начали заканчиваться раньше, чем у осаждённых. Особенно огневой припас. И даже из Руси его привозили всё меньше и меньше. Война съела практически всё накопленное, так что пушки стреляли с каждым днём всё реже и реже. В конце концов, поняв, что скоро воинам придётся жрать собственных коней, воеводы, не дожидаясь начала весенней распутицы, сняли осаду и утомлённая многомесячным сидением армия пошла прочь от стен Ревеля.
Город победил, но победа эта оказалась с душком: Ливонского ордена к тому времени уже не существовало и уже в пяти верстах от городских стен начинались владения русского царя. А всё потому, что пленённый магистр фон Плеттенберг, находясь в Москве, весной 1528 года отписал императору покаянное письмо, после чего, по примеру Альбрехта Прусского, просто распустил Орден, превратив его в светское герцогство Ливонское во главе с самим собой. И оставалось только догадываться, чем запугали, или что наобещали ему восточные схизматики, но сразу после того, как он стал герцогом, фон Плеттенберг признал себя вассалом русского царя, а после отдал практически все земли герцогства русскому владыке, оставив юному племяннику (кстати, полному тёзке магистра — Вальтеру фон Плеттенбергу) лишь небольшой удел.
В чём-то старого магистра можно было даже пожалеть: тяжко это, когда своими руками рушишь дело всей своей жизни. Но иной доли Ордену было уже не дано. Слишком долго тянули его начальники с реформами, слишком сильно надеялись на помощь извне. А ведь история не раз уже показывала (и ещё не раз покажет) что мир не стоит на месте, он развивается, выдвигая всё новые и новые требования, и те, кто не успевает среагировать на его вызовы, обречены. Вот и с Орденом: стоило прийти врагам в нужное время, когда всем внешним игрокам стало не до помощи, и всё, посыпался Орден. А Василий Иванович тем самым своего отца переплюнул: не белый мир заключил, а овладел практически всей Ливонией. Ведь земли рижского и дерптского архиепископств уже принадлежали ему на правах сюзеренитета (Бланкенфельд-то умер в орденских застенках, и никто ему преемника не назначил), город Рига с окрестностями был взят на саблю и признал себя царской вотчиной, и лишь Эзель-Викское епископство, на котором окопался ревельский епископ Георг фон Тизенгаузен, оставалось пока ещё самостоятельным, и как бы оккупированным. Однако кто сказал, что только Рига может не признавать архиепископа? А чем Гапсаль или Лиговерь хуже?
Так что вскоре фон Тизенгаузену поступило вполне деловое предложение от русского царя — приобрести земли епископства за целых пятнадцать тысяч талеров. А если епископ воспротивится, то грады и сёла готовы уже отложиться от такого сюзерена, что не защищает их от разбоя. Нет, конечно, Василию Ивановичу денег на подобное было жалко. Но думцы, после долгих размышлений, решили, что купленное да дарованное куда проще императору, да и папе, с которым не хотелось терять установившихся в последние годы хороших отношений, объяснить будет. Вот и уговорили царя. Ну а сумма от хохмы барбашинской появилась. Буркнул он на заседании, что, мол, епископ не Иуда, ему и половины от тридцати серебренников хватит.
Вот город Ревель, поняв, как изменился мир за прошедшие месяцы, и схватился за голову. В том географическом положении, в котором они теперь оказались, становилось просто тревожно за будущее города. И предложение русского царя вовсе не казалось теперь таким уж неприемлемым. Но захочет ли Василий Иванович вновь обсуждать его, вот это был вопрос вопросов.